В этой связи вопросы о морально-этическом самосознании врачей-практиков, ученых-исследователей и о типологической сущности профессиональной этики приобретают особую остроту.

Нравственная типология профессиональной биомедицинской этики*
И.В. Силуянова, профессор, доктор философских наук,
зав. кафедрой биомедицинской этики РГМУ
Тысячелетиями в европейской культуре существовала тесная и прочная связь религии, этики и медицины. Заданная христианством смыслообразующая цель человеческого существования в мире наполнялась конкретными ориентациями, ценностями, нормами морали и реализовалась в практической деятельности милосердия и врачевания. Традиционная профессиональная врачебная этика, как никакая другая форма профессиональной этики, обнаруживала эту связь.
Особенностью современной цивилизации является сосуществование различных, порой противоположных морально-мировоззренческих ориентации. Новые реалии современной медицинской науки и практики реаниматология, трансплантология, медицинская генетика, искусственное оплодотворение, выходя на новые уровни влияния и управления человеческой жизнью, вызвали к жизни новые «этические стандарты», которые сталкиваются и вступают в противоречие с традиционными нравственно-мировоззренческими принципами. К новым нормам относятся: «дарение органов», «милосердное убийство», «рациональное планирование семьи», «искусственный отбор», «медицинское прогнозирование», «моральность трупного донорства», «репродуктивные права». Насколько они совместимы с традиционными христианскими ценностями? И если мера этой совместимости ничтожно мала, то чем может обернуться попытка замещения ими традиционных ценностей? В этой связи вопросы о морально-этическом самосознании врачей-практиков, ученых-исследователей и о типологической сущности профессиональной этики приобретают особую остроту. Например, имеет ли моральное право врач-реаниматолог продлевать процесс умирания или осуществлять умерщвление в ситуациях безнадежного состояния больного? Насколько необходима организация медицинского умерщвления для трансплантологической практики? Ведь в этих условиях врач освобождается не только от основного медицинского запрета «не навреди», но и от основной общечеловеческой моральной заповеди «не убий». Рациональный аргумент, оправдывающий новую практику, -«цель оправдывает средства», тем не менее не освобождает от опасности разрушающего воздействия этих «средств» на нравственное самосознание, эмоционально-психическую стабильность личности врача. Не повлияет ли деформация профессиональных добродетелей врача его милосердия, сострадания, гуманности, благожелательности, человеколюбия, на нравственное состояние общества в целом? Должна ли современная медицинская этика, формирующая нравственное мировоззрение врача, переосмыслить доминирующие долгое время морально-этические установки? Если да, то как? Или она должна оставаться в границах традиционных для медицинской этики ценностей? Что это за границы?
Мы разделяем точку зрения тех современных исследователей, которые полагают, что «индивиды и культуры не очень глубоко различаются в отношении того, что они считают конечными этическими ценностями»1. К непреходящим этическим ценностям относятся милосердие, забота, сочувствие, спасение жизни. Именно эти ценности являются центральными и определяющими для профессиональной врачебной или медицинской морали. Независимо от того, на каком континенте работает врач или в какой стране живет пациент, несмотря на существующие временные и пространственные границы между людьми и их культурно-национальные различия, фундаментальные ценности жизни и милосердия принимаются всеми врачами и пациентами.
Как же проявляет себя в этом контексте значимый для этики принцип культурно-исторической относительности нравственных норм и моральных ценностей?
Схематично каждый поступок человека является результатом взаимодействия (включая противоборство) его нрава («норова», «природы», «потребностей») и моральных норм («долга», «обязанности»). « Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю» (Рим. 7, 1819). Многообразие возможных комбинаций и сочетаний в этом взаимодействии определяется многообразием характеров, ситуаций, эмоциональных состояний и составляет реальность нравственных отношений. Именно это исходное многообразие нравственной реальности и фиксируется прежде всего в этике понятием «относительности». Перенос этого понятия на уровень моральных норм и принципов типичен, но не вполне корректен. Вряд ли можно говорить об относительности библейского декалога (десять заповедей Моисея), который существует уже свыше 3000 лет и принят разными народами как основа моральной жизни. Более того, история культурных сообществ свидетельствует, что существует фундаментальное единообразие в главных моральных универсалиях, а разнообразие культур определяется различием в этических деталях. Это в полной мере проявляется в принципиальных особенностях профессиональной врачебной морали, к которым относится ее универсальный, наднациональный, всеобщий характер. Врачебную мораль можно определить как систему обязательств, которую принимает и исполняет врач, оказывая помощь больному человеку.
Но существует ли отличие системы обязательств профессиональной врачебной морали от любой другой системы моральных обязательств, в том числе и профессиональной?
Возникновение той или иной формы профессиональной морали является результатом взаимодействия реальной практической деятельности и ее идеальных регуляторов. Различие форм практической деятельности определяет различие форм прикладного этического знания (политическая этика, юридическая этика, этика бизнеса и т.п.). Своеобразие прикладного этического знания заключается в том, что идеальные регуляторы той или иной профессиональной деятельности практически всегда содержат определенное специфическое отступление от общепринятых моральных представлений. Оно имеет форму повышенного значения того или иного морального принципа (например, «долг» в юридической этике) или форму снижения порога требовательности (например, правило этики торгового бизнеса «покупатель всегда прав»). Профессиональная этика, как правило, оправдывает тот или иной вид «отклоняющегося поведения». Мера и формы этого «отклонения» определяются особенностями профессиональной деятельности.
Принципы профессиональной врачебной этики, сформулированные Гиппократом, действительно отклонялись от влиятельных в античной культуре натуралистическо-гедонистических ориентации, которые были направлены на культивирование естественных свойств и индивидуальных потребностей человека. Отклонение в нравственном поведении врача от повседневной практики человеческих отношений Гиппократ видел прежде всего в том, что оно должно быть ориентировано не на личное индивидуальное благо врача и поиск путей его достижения (будьте благо материальное, чувственное и т.п.). Умение подчинить себя интересам больного, милосердие и самоотверженность это не только и не просто заслуживающие уважения свойства личности врача, а прежде всего свидетельство его профессионализма.
Поведение врача и с точки зрения его внутренних устремлений, и с точки зрения его внешних поступков должно мотивироваться интересами и благом пациента. «В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всего намеренного, неправедного и пагубного», писал Гиппократ2. Отношение к человеку, изначально ориентированное на заботу, помощь, поддержку, безусловно является основной чертой профессиональной врачебной этики. Гиппократ справедливо отмечал непосредственную зависимость между человеколюбием и результативностью профессиональной деятельности врача. Человеколюбие не только является основополагающим критерием выбора профессии, но и непосредственно влияет на успех врачебной деятельности, в значительной степени определяя меру врачебного искусства. «Где любовь к людям, писал Гиппократ, там и любовь к своему искусству»3. Эти исходные принципы профессиональной врачебной этики, выраженные Гиппократом, весьма однозначно свидетельствуют о типологической близости медицинской профессиональной и религиозно-идеалистической (в частности, христианской)этики.
Православие, являясь исторически первым вероучением христианства, сформировало особую традицию онтологического понимания нравственности, т.е. глубинной включенности нравственности в единое и целостное «устроение мира». Именно поэтому в православной нравственной философии моральные ценности и первая из них любовь к Богу и ближнему не только желательная норма поведения. Это фундаментальный принцип бытия, закон «устроения мира», без соблюдения которого распадается «связь времен» и смыслов, одним из звеньев которой является смысл человеческой жизни. Смысл же человеческой жизни в христианской этике непосредственно связан со служением ближнему. В связи с этим, врачевание, по сути дела, одна из уникальных человеческих профессий, смысл и назначение которой максимально совпадает с «деланием добра», с христианскими ценностями милосердия, человеколюбия и спасения жизни. Не случайно первая модель социального института здравоохранения как деятельного проявления милосердия и человеколюбия была реализована именно в христианских монастырях. Глубоко символичен и Красный крест знак международной организации медицинской помощи и милосердия, на которую уповают сегодня в каждом неблагополучном районе мира. Снова и снова подтверждаются слова Иоанна Златоуста: «Такова сила милосердия: оно бессмертно, нетленно и никогда не может погибнуть»4.
Однако для нас важно не только перечислить основные (для данной специальности) ценности. Необходимо объяснить и обосновать то, почему именно эти ценности получают статус основных, какова природа и причина их обязательности, в каком отношении ценности профессиональной этики находятся к существующим типам этических теорий.
История культуры представлена рядом разнообразных теорий относительно природы моральных обязательств и нравственных ценностей. Такое разнообразие связано с возможностью выбора разных исходных оснований при объяснении сущности, природы, функций морали и нравственных отношений. Сама же разность исходных оснований сводится в своем логическом пределе, по сути дела, к двум типам этических теорий. Первый тип связывает решение морально-этических проблем с Божественным Откровением. Для второго типа характерно отрицание этой связи и стремление обойтись принципом целесообразности и пользы. Противостояние этих двух типов этических теорий принимало в истории культуры разные формы, да и сами они назывались по-разному. О первом типе мы уже упоминали, он получал названия «религиозной», «идеалистической» этики. Второй связывался с этикой «натуралистической», «прагматической».
Натуралистистическо-прагматический тип этических теорий представлен в истории культуры даосской традицией на Востоке, киническим гедонизмом в античности, идеологами «естественности» человеческой природы, права, морали в Новое время, прагматизмом, утилитаризмом, социобиологизмом в современной культуре. Позитивное содержание любой из перечисленных концепций в рамках данного типа располагается между двумя позициями. Исходной, как правило, является признание первичности природных потребностей или нужд, социальных интересов человека, которые служат «базисом» для череды сменяющих друг друга ценностей и идеалов. Конечной же позицией, как правило, становится нигилизм, т.е. отрицание ценности идеального измерения человеческих отношений. Понятия «милосердия», «любви», «заботы», «сострадания» лишаются самодостаточности и рассматриваются всего лишь как более или менее удачно используемые средства для достижения целей и удовлетворения интересов соперничающих «воль».
«Польза» и «благо» становятся критериями моральности поведения и поступка, при этом «благо» трактуется как польза для максимально большого количества людей. В перечне возможных «благ» ведущее место занимает экономическая польза. Несложные расчеты приводят к выводу, что «больной паразит общества». Именно это суждение становится исходным и определяющим в той новой «морали для врачей», которую предлагает Ф.Ницше. В его философии логика натуралистической, прагматической этики представлена наиболее последовательно.
В 36 фрагменте «Сумерек кумиров» Ницше пишет: «Мораль для врачей. Больной паразит общества. В известном состоянии неприлично продолжать жить. Прозябание в трусливой зависимости от врачей и искусственных мер, после того как потерян смысл жизни, право на жизнь, должно бы вызывать глубокое презрение общества. Врачам же следовало бы быть посредниками в этом презрении, не рецепты, а каждый день новая доза отвращения к своему пациенту... Создать новую ответственность, ответственность врача, для всех случаев, где высший интерес к жизни, восходящей жизни, требует беспощадного подавления и устранения вырождающейся жизни например, для права на зачатие, для права быть рожденным, для права жить...
Не в наших руках воспрепятствовать нашему рождению: но эту ошибку ибо порою это ошибка мы можем исправить. Если уничтожать себя, то делаешь достойное величайшего уважения дело: этим почти заслуживаешь жить... Общество, что я говорю, сама жизнь имеет от этого большую выгоду, чем от какой-нибудь «жизни» в отречении, бледной немочи и другой добродетели...»5.
Основные установки натуралистическо-прагматической этики являются принципами обоснования морально-этической «правомерности» эвтаназии, экономической и демографической целесообразности «прогностического» контроля медицинской генетики за «здоровьем населения», правомерности уничтожения жизни на эмбриональном уровне, просчитывания «цены» трансплантологического продления и завершения жизни по критериям «смерти мозга» и т.п. Именно под влиянием натуралистическо-прагматического типа этических теорий во второй половине XX века формируется первый блок «новых этических стандартов». Понятия «моральность убийства», «моральность отключения жизнеподдерживающей аппаратуры» работают на уровне заголовков статей, фиксированных тем научных конференций; суждение «достойно жить, достойно умереть» -лозунг сторонников эвтаназии; «смерть мозга» понятие, содержащее не только медицинскую, но и этическую санкцию на исследование и использование человеческого биоматериала; принцип «смерть должна служить жизни» санкционирует превращение в биоматериал для изготовления лекарственных средств абортированных (по желанию или «медицинским показаниям») младенцев. «Технология дето деторождения» одно из названий нового вида бизнеса, уже сегодня процветающего за счет так называемых «беременных» доходов (включая суррогатное материнство). «Рациональное планирование семьи», «генетическая политика», «генетическое наступление» на наследственные заболевания с целью «коррекции естественного отбора», пренатальная диагностика как средство «искусственного отбора» и т.д. и т.п. Данные «этические стандарты» являются структурными элементами либеральной формы биоэтики.
Натуралистическо-прагматическую этику и либеральную идеологию объединяет общее исходное основание, коим является доминирование естественных прав и врожденных потребностей человека. При этом важным является то, что сами природные потребности, возведенные в ранг высших ценностей, становятся основанием выхода из режима самой природной естественности. Именно это и происходит в либеральной биоэтике, отстаивающей право рожать детей, даже когда это право не дает природа, продолжать жить, даже когда это право забирает природа, умереть «легко», вопреки природным процессам, изменить свой пол, вопреки природе, уничтожить жизнь, когда она даруется природой. Установление связи либеральной биоэтики и натуралистическо-прагматического сознания принципиально. Натуралистическо-прагматическое сознание неслучайно получило обоснование в философии Ф.Ницше и характеристику имморализм, свидетельствуя прежде всего о своем принципиальном противостоянии традиционному морально-этическому сознанию.
Традиционное морально-этическое сознание представляет тип этических учений, к которому относятся этическая доктрина иудаизма, конфуцианства, этические воззрения Гераклита, Сократа, Платона, Аристотеля и др. Все перечисленные концепции совершенно оригинальны, индивидуальны, внутренне целостны, более того, друг с другом трудно совместимы. Но их можно объединить логически, представив как некую (вторую в нашей классификации) типологическую единицу. Для этого типа этических теорий опорой и основанием решения морально-нравственных проблем является идеальная самодостаточная реальность, несводимая ни к человеческой природе, ни к практическому расчету, ни к экономической выгоде, ни к социальной целесообразности, но задающая направление и смысл не только нравственному поведению, но и человеческому существованию в целом. Различие в понимании этой реальности приводит к тому, что данный тип этических учений может быть назван идеалистическим или религиозным.
В книгах Ветхого Завета этика сакральна. Она понимается как «закон Бога нашего» (Ис. 1, 10) и представляет собой совокупность законов и нравственно-этических постулатов, исходящих от Бога и обращенных к человеку.
В конфуцианстве этика «метафизична» и предельно нормативна. «Ли» ритуал, совокупность осознанно необходимых и социально санкционированных правил поведения. «Нельзя смотреть на то, что противоречит лм, нельзя слушать то, что противоречит ли, нельзя говорить то, что противоречит ли», требовал Конфуций6. Свод нормативных правил «лм» не допускал ситуационного или какого-либо творческого подхода. Допускалось лишь одно тщательное их изучение и соблюдение.
Для характеристики античной этики часто используют изречение Гераклита, согласно которому, поскольку человек есть человек, он обитает вблизи Бога. Этой «обителью» («этос») и является этика, которая в своем истоке глубоко онтологична, или, как говорит М.Хайдеггер, фундаментально онтологична7.
Особое место среди нравственный учений религиозного типа занимает христианская этика. Для европейской культуры вообще и для российской в частности христианское нравственное учение имеет определяющее значение. Оно существовало и существует как многовековая традиция этического толкования Откровения, начиная с творений отцов Церкви, включая богословие Средних Веков, Нового времени, вплоть до современного религиозного этического сознания. Ключом к христианской этике можно рассматривать слова, с которых блаженный Августин начинает свою «Исповедь»: «...Не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе»8.
В христианской этике «мера» морали открыта каждому человеку в Божественном Откровении и в «нравственном законе внутри нас». Для Канта, например, этим внутренним законом, т.е. высшей нравственной ценностью, является долг, подчинение которому и составляет собственно моральный поступок.
Влияние Канта на современную религиозную католическую и протестантскую этику велико. «Нравственный закон внутри нас» становится определяющим «антропным» основанием для современной консервативной христианской биоэтики. Для протестантизма она является прежде всего «этикой ответственности» врача, исследователя перед человеком и за человека, и понимается как определяющий ориентир в профессиональной деятельности. Для католической христианской биоэтики также характерно «антропное» основание.
Христианская биоэтика понимается как «антропология человеческого достоинства», как философское прослеживание, проникновение и оценка всех случаев, происшествий, судеб и их классификация.
В то же время «христианская биоэтика» в католицизме и протестантизме отличается по ряду параметров.
Подходу католической Церкви свойственно то, что она, во-первых, практически постоянно держит в фокусе своего внимания процессы, происходящие в биомедицине. Во-вторых, нет такого направления в современной медицине, относительно этических аспектов которого в католицизме не было бы сформулировано рекомендаций. Э.Сгречча свидетельствует, что католическая церковь «постоянно развивает свое учение и ищет ответ на все возникающие вопросы. Так, например, с этической точки зрения была рассмотрена вся биомедицина»4. Разработки католических теологов безусловно значимы и ценны. И прежде всего потому, что эта работа, представленная множеством статей, монографий, докладов, способствовала тому, что «христианская биоэтика» стала не только возможной, но и обрела реальность в духовном пространстве современной культуры.
Многими само словосочетание «христианская биоэтика» может быть оценено как слишком смелая попытка примирить и объединить «традицию» и «инновацию». Но сами католические теологи свою попытку создать «христианскую биоэтику» рассматривают как осуществление томистского принципа гармонии веры и разума. При этом христианская биоэтика не отказывается от благочестивой аргументации и рекомендаций, но является особой формой ведения дискуссии по этическим проблемам биомедицинской практики. Особенностью католической христианской биоэтики является то, что она открыто объявляет о своих основаниях. Ими служат следующие принципы католической антропологии: понимание человека как «субъекта и объекта одновременно», утверждение достоинства и бо-гоподобия человека, понимание тела человека как Божьего храма, усматривание значимого смысла страданий и отношение к смерти не как к окончательной стадии бытия10.
Выход на уровень религиозно-философской антропологии и решение любого частного вопроса исключительно в ее границах еще одна особенность католических исследований. Такой подход определяет то, что любая противоположная точка зрения оценивается прежде всего исходя из ее оснований. Дискуссия с «другими биоэтиками» ведется не на уровне «расчета», «блага» и «пользы», а на уровне основополагающих антропологических принципов.
Рейнхард Лов, директор Ганноверского исследовательского института философии, полагает, что у сторонников эвтаназии, искусственного оплодотворения и т.п. нет «единой антропологии». Тем не менее, анализируя позиции многих исследователей, особенно представителей медицинского знания, он фиксирует у их приверженцев допуск «эволюционистской антропологии» и эволюционистского образа человека. При этом он различает «теорию эволюции» и «эволюционизм». Теория эволюции оценивается им как «местами гениальная теория о развитии и изменении форм и видов жизненных образований на протяжении долгого периода времени»11. «Эволюционизм» же для него это мировоззрение, для которого характерно «физико-химическое» понимание человека. В рамках эволюционистского мировоззрения «человек принципиально может быть объяснен натуралистическим и научно-каузальным способом во всех его как биологических, так и духовных и культурных способностях и достижениях»12. При этом высшей ценностью оказывается сама «эволюция». Вытекающее из этого подхода «равенство перед эволюцией» допускает устранение нежелательных родовых явлений и под углом зрения интересов «здоровья народа», интересов экономики и даже норм эстетики13 . Кредо эволюционизма: право эволюции высшее право14.
Принципиальное значение для католической христианской биоэтики имеет аргументированная критика «эволюционистской антропологии». Прежде всего фиксируется ее неполнота. Р.Лов говорит, что даже Б.Скиннер (профессор Гарвардского университета, представитель бихевиоризма) признает существование трех реальностей свободы, права и достоинства, которые «противостоят эволюционизму и его все объясняющей «естественнонаучное™»15.
Среди многочисленных критических аргументов принципиальную роль именно для биоэтики играют следующие три. Первый связан с «самоотказом» эволюционизма «от притязаний на истину». Этот «самоотказ» является следствием противоречия между «притязанием на истину» теоретиков эволюционизма и сущностном отрицании «истины» как таковой. Например, Ричард Доукинс в своей книге «Эгоистический ген» полагает, что «любое познание и действие человека может быть объяснено как функция генов»16.
Второй аргумент касается проблемы «исходного положения научных объяснений». «Исходным положением» объяснения действительности является не материя, не законы природы, не эволюция, а «прежде всего сама действительность». «Действительность человека в его самопознании, в познании свободы, нравственности, Бога, любви, красоты, является несоизмеримо «действительнее», чем познание псевдонаучных объяснений, которые хотят внушить ему, что перечисленные реалии всего лишь предрассудки и иллюзии. То, что для него аутентично, это определяет сам человек перед научной рефлексией о чем-то»17.
Третий аргумент связан с незаконным самоприсвоением полномочий «знающих». Исследуя человеческие гены, эмбрионы и т.п., ставя эксперименты, медицинские или психологические на человеке, исследователи рассматривают человека как объект процесса получения знания. При этом у субъектов, участвующих в процессе исследования, меняется статус их самосознания. Человек противопоставляет себя другому человеку, и характер этого противопоставления нелегитимен, когда «объект» исследования не хочет быть объектом, когда он не согласен с тем, что с ним делают.
Принцип равенства, который признается даже в «плюралистическом» обществе, вступает в противоречие с превращением человека в объект исследования «знающими учеными». Постоянно совершая скрытое исключение для себя, «знающие ученые» нелегитимно добиваются признания своей деятельности, что вряд ли соответствует интересам человека, превращенного в объект любознательности «знающего ученого». Грань между отношением к человеку как «объекту исследования» и отношением к человеку как «объекту использования» очень тонка. Папа Иоанн Павел II констатирует: «Относиться к другому человеку как объекту использования значит рассматривать его исключительно как средство для достижения своей цели, как предмет, без учета присущего личности предназначения»18.
Учение о личности это ведущая часть католической антропологии. Один из подходов к пониманию личности Иоанн Павел II определяет так: «...Никак нельзя согласиться называть человека особью вида Homo sapiens». Слово «личность» обозначает, что он содержит в себе нечто большее, некую особую полноту и совершенство существования, и, чтобы подчеркнуть это, необходимо употребить слово «личность»19.
Для раскрытия содержания слова «личность» исследователи используют ряд понятий. Среди них, в рамках христианской биоэтики, уставным становится понятие «субстанциальный образ человека». Это понятие призвано противостоять разнообразным попыткам подхода к человеку с меркой «из чего он состоит?», чтобы решить вопрос «как он функционирует?».
Р.Лов подчеркивает, что «субстанциональный взгляд на человека не отменяет того, что человек есть также естественнобиологическая, общественная, экономическая сущность. Он отрицает только, что с помощью этого конгломерата человек становится понятным»20. Субстанциальное понимание человека предполагает, что человеку свойственны свобода действия, способность к познанию и отношение к трансценденции. И если первые две характеристики признаются и принимаются в современной культуре, то последняя вызывает много вопросов. Что такое «трансцендентное отношение»? «Прежде всего не надо понимать трансцендентное отношение только как отношение к христианскому Богу-Творцу, но и как признание измерения, которое не является имманентным, внутри-человеческим, внутримировым»21.
Среди различных форм, в которых проявляет себя трансцендентное отношение, значимо то, что называется достоинством человека. «Достоинство человека обнаруживает себя в его неотъемлемых правах»22 . До середины XVIII века эта идея имела религиозное содержание: каждый человек есть образ и подобие Божие и все люди равны перед Богом. Просвещение XVIII века секуляризует идею прав человека и равенства всех людей. Может быть, сегодняшнее повсеместное нарушение прав человека и человеческого достоинства приведет к обновленному признанию христианского понимания человека?
В современном католицизме формируется понимание христианской биоэтики как «антропологии человеческого достоинства». Но создание таковой все же дело будущего. Пока речь идет о биоэтике как философском «прослеживании», проникновении и оценке всех случаев, происшествий, судеб, их классификации и полном обсуждении. При этом, «в силу особой природы духовного влияния единственным и обязательным регулирующим основанием для католической церкви является свод ее официальных документов»21.
Особенностью протестантского подхода к морально-этическим проблемам биомедицины является отказ от какого бы то ни было императивного понимания морали. Жан-Франсуа Колланж констатирует: «...Протестантская церковь не обладает никакой абсолютной властью, ни на уровне догматов, хотя определяющее ее лицо вероисповедание не обходится без догм, ни тем более на уровне этических заповедей». Отсутствие «официальных документов» компенсируется ответственным и настойчивым поиском этической истины, «обретаемой каждым самостоятельно, без посредников»24.
Известно, что разработка принципов примата «самостоятельности» индивида в протестантской этической теологии происходила не без определения антропологических начал.
Согласно И.Канту, одним из основных антропологических начал является способность человека «давать себе закон» и без всякого внешнего принуждения бороться за его существование. Эту способность Кант называет «моральной автономией». «Автономия, пишет он, есть основание достоинства человека и всякого разумного естества»2.
Принцип моральной автономии является основополагающим для протестантской этики. Моральная автономия человека поднимается здесь до уровня самостоятельной силы, параллельной и равномощной природе. Эта равномощность фиксируется Кантом в его известном заключении «Критики практического разума»: «Две вещи наполняют мою душу все возрастающим удивлением и благоговением, чем больше я вдумываюсь в них: звездное небо надо мной и моральный закон во мне»26. Человек не растворяется в природе как одно из ее образований, в известном смысле он противостоит ей именно потому и в силу того, что обладает моральным сознанием. В идее моральной автономии утверждается право и ценность духовной свободы человека.
Особое значение для проблем биоэтики имеет понимание истории и логики освободительного пафоса протестантской автономии. Известно, что исторически протестантизм был реакцией на крайности средневекового католицизма. Он ставил перед собой задачу спасения христианской свободы от рабства папизму. В системе принудительного авторитета Церкви сама мораль превращалась в авторитарное образование. Реформаторский «призыв к свободе» оправдывался подлинными христианскими основаниями и вел к пониманию важности независимости и автономности духовно-моральной жизни человека. Трансформация идеи «независимости» в богоборчество произойдет позднее27.
Тем не менее, нельзя недооценивать потенциал идей независимости и автономии и для современного общества. Несмотря на любую возможную «деспотическую ситуацию» современный человек уже ориентирован на возможность автономного поведения. Социокультурное признание за каждым человеком его нравственной и интеллектуальной независимости страхует людей от обращения с ними как безвольными объектами «научных» исследований или социально-политических манипуляций. Принцип моральной автономии пресекает любое посягательство на личность, независимо от того, продиктовано ли оно эгоистическими интересами интеллектуальной элиты или «альтруистскими» мотивами «всеобщего счастья» и «всеобщего блага», «здоровья нации», «интересов народа», «логикой прогресса» и т.п. Особенно популярной на исходе нашего столетия становится идея «прогресса». Неудивительно поэтому, что, пройдя соответствующее осмысление и толкование, протестантский принцип моральной автономии становится в современной биомедицинской этике основополагающим и работающим принципом уважения автономии пациента.
Однако на исходе нашего столетия, оценивая положительный смысл этической автономии, нельзя не учитывать и его отрицательный смысл, который заключается в возможности произвола неограниченной натуральной свободы. Поэтому неудивительно, что обсуждая проблемы биомедицины сегодня, Ж.-Ф.Колланж констатирует, что «протестантская этика сводится, главным образом, к этике ответственности»28 .
Существует ли и в чем заключается типологическая общность нравственной антропологии православия и профессиональной биомедицинской этики?
Юбилейный Архиерейский собор Русской Православной Церкви так сформулировал ответ на этот вопрос: «Формулируя свое отношение к широко обсуждаемым в современном мире проблемам биоэтики, в первую очередь к тем из них, которые связаны с непосредственным воздействием на человека, Церковь исходит из основанных на Божественном Откровении представлений о жизни как бесценном даре Божием, о неотъемлемой свободе и богоподобном достоинстве человеческой личности, призванной «к почести вышнего звания Божия во Христе Иисусе» (Флп. 3, 14), к достижению совершенства Небесного Отца (Мф. 5, 48) и к обожению, то есть причастию Божеского естества (2 Пет. 1, 4)»29. При этом Русская Православная Церковь не стремится создать специальную концепцию «христианской биоэтики». В этом заключается одно из отличий православного вероучения, за это Православная Церковь не раз становилась объектом критики.
Нельзя при этом не учитывать, что такая критика осуществляется естественным человеческим умом. Но естественный человеческий ум легко сбивается на то, что «религия превращается у него в простое орудие к достижению его желаний». «Религиозное сознание непосредственно указывает человеку только на действительную цель его существования в мире, а человек невольно подменяет эту действительную цель такими целями жизни, которые-необходимо являются желательными для него по условиям его существования в мире»30. Эта подмена является источником формирования «юридического» отношения с Богом. В рамках юридического отношения Бог выступает прежде всего судьей человеку, нарушившему заповеди, но не как источник человеческих стремлений к божественному совершенству. Согласно православной традиции, Воля Божия не в том, чтобы судить человека по предписанным инструкциям, а в том, «чтобы человек был совершен». «Человеку нужно не прошение вины, не договор с Богом, который давал бы надежду на подобное прощение, а... преображение собственной природы по образу Бога, достижение совершенства»11 . «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный» (Мф. 5, 48) существо христианства не должно подменяться формальным морализмом. Нравственность Православия в первую очередь нравственность «сердца» («блюдение сердца» и «сведение ума в сердце»). Для нее характерно длительное, устойчивое поведение, определяемое не столько советами и доводами, сколько естественными склонностями души стыдом, жалостью, совестью, благоговением. Поэтому осмысливая «новую реальность» биомедицинских технологий и «новый опыт» моральных отношений, Православие не стремится к созданию «учения, разработанного во всех пунктах», но определяет «лишь основную онтологическую ориентацию»12. В «неопределимости» Православия, в его меньшей «рационализированности» (например, по сравнению с католицизмом), именно «в этом его большая свобода»13. «Свобода благо, но она только тогда не становится произволом, когда она праведна и ведет нас к истине, ибо только истина делает людей действительно свободными»34.
Истина Православия безусловно проявляется в догматах. Согласно В.Н.Лосскому, догматы в богословии Восточной Церкви это не «противоречащие разумному рассуждению внешние авторитеты, по послушанию принятые и затем к нашему пониманию приспособленные», но «начатки нового познания»35. Характеризуя христианскую догматику, о.А.Кураев пишет: «Догмат не колючая проволока, запрещающая выходить за очерченные пределы, это скорее дверь, через которую можно пройти в просторы, обычно не досягаемые и даже не замечаемые»36.
Своеобразие православной антропологии заключается в двух основных позициях. Первая относится к вопросу определяющего «исхода» антропологии. Например, для католицизма этим исходом является «прежде всего сама действительность... Действительность человека в его самопознании, в познании свободы, нравственности, Бога, любви, красоты...»37. Для этой позиции характерен подход «к реальностям экклезиологии не с вершин, а с «подножия», беря за основание антропологию мира сего...»38.
Антропология же православная строится сверху вниз, исходя из троичных и христологических догматов. Вообще, для православного (восточного) богословия характерна «объективность», т.е. оно «начинает с абсолютной данности божественного, западное субъективно и начинает с человеческого»14.
Понимание «человеческого» в свою очередь также становится основанием своеобразия православной антропологии. Как было показано в предыдущем разделе, основанием католической антропологии является понимание человека прежде всего как «субъекта и объекта одновременно», т.е. акцент делается на гносеологические особенности человека как существа, способного к самопознанию. Для православной антропологии «тайна человеческой природы есть тайна онтологическая, а не гносеологическая, и объект, который философии надлежит исследовать, есть факт бытия, а не мышления, жизненная тайна человеческого существа, а не тайна познающего субъекта»40.
Тайна же человеческого существа заключается в том, что человек является «причастником Божеского естества» (ср.: 2 Пет. 1, 4). Эту мысль В.И. Несмелое выражает так: «По самой природе своей личности человек необходимо изображает собою безусловную сущность и в то же время действительно существует, как простая вещь физического мира»41. Догмат о Богочеловечестве Христа является той единственной исходной «вершиной», с которой только и возможно «увидеть» сущность человеческой личности. Это «умозрение» таково: «Личность есть несводимость человека к природе. Именно несводимость, а не «нечто несводимое» или «нечто такое, что заставляет человека быть к своей природе несводимым», потому что не может быть здесь речи о чем-то отличном, об «иной природе», но только о ком-то, кто отличен от собственной своей природы, о ком-то, кто, содержа в себе свою природу, природу и превосходит»42. Это превосходство заключает в себе возможность для человека быть причастным Высшему Бытию Богу.
«Между человеком и Богом возможен не только «нравственный союз», но и реальное соединение»43. Реализованное в Боговоплощении, оно создает и гарантирует «тайну личности».
Все попытки определить человека, упускающие из виду «тайну личности» и сводящие все только к природным характеристикам, «неизбежно носят сегрегационный характер». «Если всерьез принять европейское определение человека как «разумного существа» то для психически больных людей не окажется места в жизни»44. Отказ от «тайны личности», т.е. признания в человеке Образа Божия, равносильно «отказу человеку в праве считаться человеком». «Даже если личность еще не вступила в обладание всей полнотой своей природы или утратила это обладание сама личность есть. Поэтому, делает вывод А.Кураев, аборты и эвтаназия это убийство»45.
Данное суждение конкретная и традиционная этическая оценка. Возникает вопрос: в какой мере можно оценивать то, что совершается сегодня (аборт, эвтаназию, искусственное оплодотворение и т.п.), мерками прошлого? Не является ли такая оценка только свидетельством «консервативности», отставания христианства от «духовного возрастания» людей? На этот вопрос возможны два ответа: «да», если под «духовным возрастанием» понимать выход за пределы древней традиции, охраняющей жизнь, и «нет», если видеть в нем открытую возможность духовного со-творчества и со-работничества человека и Бога в преображении жизни. Так, в процессе синергии Господь делами своими указует пути и возможности духовного воздействия человека на природу. Исцеление человека от духовных и телесных болезней, вплоть до отстранения смерти это «дела» Христовы, которые есть «пример» и «призыв» делам человеческим.
Именно так о.Сергий Булгаков истолковывает слова Христа: «Дела, которые Я творю, и он сотворит, и больше сих сотворит, потому что Я ко Отцу Моему иду» (Ин. 14, 12). «В самом деле, пишет о.Сергий, разве не может и не обязан человек исцелять болезни всякого рода и разве он этого не делает? И разве уже исчерпаны все для этого возможности, или, напротив, они все более расширяются? Может ли далее это целительство, которое есть, конечно, борьба со смертью, хотя ее и не побеждающая, но все же отдаляющая, остановиться перед тем, чтобы не исторгать из когтей смерти ее преждевременные жертвы?»46.
«Дела, которые Я творю» доступны человеку в том смысле, что могут и должны быть для него основной «онтологической ориентацией». В области биомедицинских исследований означает, что лечение болезней отчасти находится во власти человека. Чудесные исцеления, осуществляемые Богом и человеком, «отличаются не по цели и существу», а по «способам их достижения». Различие в способах не должно заслонить самой возможности исцелений. Мир это не механизм вето законченности, «Миросуществляется» и «со-творится» человеком по Воле Божией. «Тип отношения человека к миру есть чудотворение»47.
Осмысление этого отношения в культуре, тем не менее, различно. О.Сергий выделяет три формы. Первая та, которая соответствует христианским представлениям о том, как человек овладевает мира через «духовную причинность». В рамках второй человек понимается как существо, использующее свои силы для службы своему собственному естеству. В пределах такого образа отношения человека к миру достигается многое, однако «духовно оно остается пусто». Наконец, третья форма это «богоборчество», что, согласно догмату Боговоплощения или соединения природ, неизбежно оборачивается и человекоборчеством.
Понятие «человекоборчество», звучавшее в 1-й половине XX века весьма абстрактно, в начале XXI века на уровне современной биомедицинской практики наполняется конкретным содержанием аборты, эвтаназия, фетальная терапия, донорство, допущение «прагматического убийства» при трансплантации.
В исследованиях о.Сергия заключается ответ на вопрос, почему «благие намерения» гуманистической и свободной науки оборачиваются такими вопиющими свидетельствами бесчеловечности, самым глубоким и опасным среди которых является попытка изменить основополагающие принципы понимания себя, окружающего мира и сущности жизни, и даже отказаться от них.
Принцип «святости жизни», помимо догмата о Боговоплощении и принципа синергии, также имеет важное значение для этических проблем врачевания.
«В Евангелии святость, освящение представляются везде как свойство христианства во всех его проявлениях: «Да святится имя Твое» (Мф. 6. 9), «Отче Святый... освяти их истиною Твоею» (Ин. 17, //-/Т)»48.
Не будет преувеличением предположение, что утверждение жизни также можно рассматривать как свидетельство о силе Божией, не оставляющей мира. «Бог Дух Святый жизни Податель» (молитва Св.Духу), «Господь животворящий» (Символ веры, восьмой член). Максим Исповедник писал: «Если желаешь найти путь, ведущий к жизни, то ищи его в том Пути, который говорит: «Яесмь путь, и истина, и жизнь» (Ин. 14, б)»49. «Ибо жизнь реальность, установленная не слепой стихией, смысл ее в той великой цели, которая извечно предопределена Богом»50. Христианство это религия, дающая человеку возможность соединения с Источником жизни и спасающая жизнь.
От чего же спасается жизнь ее Великим Спасителем, указующим Путь Жизни? Каковы результаты спасения жизни? Ответ прост это спасение жизни от смерти. «Вот, я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло... Во свидетели перед вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое» (Втор. 30, /579). «Яесмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек» (Ин. 11, 2526).
В христианстве происходит переоценка жизни: жизнь не временное индивидуальное состояние, а явление вечное.
В.Н.Лосский пишет: «...Дело Христа реальность физическая, и следует даже сказать биологическая. На Кресте смерть поглощена Жизнью». Христос, «смертью смерть поправ», воскресением Своим «открывает дивную возможность возможность освящения самой смерти; отныне смерть не тупик, а дверь в Царство»51. Митрополит Антоний Сурожский, сам в прошлом врач, полагает, что надо обращать внимание студентов на то, что в течении
болезни (речь идет о неизлечимых заболеваниях) должна проходить подготовка человека к смерти. При этом он наставляет: «Готовьте умирающих не к смерти, а к вечной жизни»52.
Утверждая, что отношение врача к больному не может быть просто «научным», что это отношение всегда включает в себя сострадание, жалость, уважение к человеку, стремление облегчить его страдания, готовность продлить его жизнь, митрополит Антоний выделяет еще один «не современный» подход «готовность дать человеку готовность умереть»53.
Проблема жизни и смерти основная проблема христианского сознания, решение которой определяет Воскресение Христово. «Жизнь бьет ключом из гроба, она явлена смертью Христа и в самой Его смерти»54. Врачевание как вид человеческой деятельности определяется торжеством жизни над смертью. Основная задача врачевания, как ее очень точно сформулировал митрополит Антоний Сурожский, «оберегать жизнь»55. Опираясь на Святое Писание (Книга Иисуса, сына Сирахова), он утверждает, что «Бог создал и лекарства и врача, и порой в его руке исцеление наше»56. Святитель Феофан Затворник свидетельствует: «И лекаря.и лекарства Бог создал не затем, что они только существовали, но затем, чтобы ими пользовались больные. Бог окружил нас способами врачевания. Если есть долг блюсти Божий дар жизни, то и лечиться (есть долг Я.С), когда есть болезнь... И в человеческих средствах действие целебное от Бога. По сей вере и человеческое переходит в Божеское или Божеское приходит чрез человеческое»57.
Раскрытие содержания и смысла принципа «святости жизни» обнаруживает несостоятельность и некорректность противопоставления двух нравственных «сверхзадач» врачевания спасения жизни и готовности дать человеку умереть. К. выполнению этих двух задач врач должен быть готов. В то же время врач должен сознавать и то, что изменение исходных посылок, отрыв этих задач от христианского контекста, может привести к потере достоинства,
правового регулирования. Нравственные убеждения людей остаются сегодня практически единственным способом зашиты общества от разрушительных последствий прагматического использования новых биомеицинских технологий, способного легализовать «милосердное убийство», «рациональное планирование семьи», «медицинское прогнозирование», «моральность трупного донорства», «искусственный отбор» по имморальным ницшеанским критериям «восходящей» или «нисходящей» жизни, способным не только переоценить традиционные ценности, но и переосмыслить роль профессиональной этики с принципиальным изменением социального предназначения врачевания.


Примечания
1 Сурия Пракаш Симха. Юриспруденция. Философия права. М., 1996. С. 87.
2 Гиппократ. Избранные книги. М., 1936. С. 87-88. J Там же. С. 121.
4 Избранные места из творений святого Иоанна Златоуста. М., 1987. С. 11.
5 Ницше Ф. Сумерки кумиров. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1990. С. 611-612.
6 Цит. по: Переломов Л. С. Конфуцианство и легизм в политичес кой истории Китая. М., 1981. С. 88.
7 Хаидеггер М. Письмо о гуманизме // Время и бытие. М., 1993. С. 21.
8 Августин Аврелии. Исповедь. М., 1991. С. 53.
9 Сгречча Э. Католическая церковь и профессия врача // Медицина и права человека. М., 1992.С. 38.
10 Low Reinhart (HG). Anthropologische Grundlagen einerchristltchen Bioethik // Bioethik. Philosophisch-Theologische Beitrage zu einem brisanten Thema. Koln. 1990. S. 8.
11 Ibid. S. 11.
12 Ibid. S.I 2.
13 Ibid. S. 15.
14 Ibid. S. 16.
15 Ibid. S. 16.
16 Ibid. S. 17.
17 Ibid. S. 18.
18 Моанн Павел //.Любовь и ответственность. М., 1993. С. 89.
19 Там же. С. 86.
20 Low R. Anthropologische Grundlaqen einer christlichen Bioethik // Bioethik. Philisophisch-Tcologische Beitrage zu einem brisanten Thema. Koln. 1990. S. 22.
21 Ibid. S. 23.
22 Ibid. S. 24.
23 Сгречча Э. Католическая церковь и профессия врача// Медицина и права человека. М. 1992. С. 38.

* Печатается по: Наука – философия – религия: в поисках общего знаменателя. М., Инст. философии РАН. 2003, с.262-283.
15

Приложенные файлы

  • doc 3243734
    Размер файла: 147 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий