Инаугурация призвана актуализировать в общественном сознании национальные символы Америки. На всем протяжении разви-тия данного жанра политические лидеры США придерживаются четких


Чтобы посмотреть этот PDF файл с форматированием и разметкой, скачайте его и откройте на своем компьютере.
НЕВСКИЙ ИНСТИТУТ ЯЗЫКА И КУЛЬТУРЫ
ЦЕНТР ИССЛЕДОВАНИЙ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ
ВАРМИНСКО-МАЗУРСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
СТЕРЕОТИПЫ
И НАЦИОНАЛЬНЫЕ СИСТЕМЫ ЦЕННОСТЕЙ
В МЕЖКУЛЬТУРНОЙ КОММУНИКАЦИИ
Сборник статей
Выпуск 1
Санкт-Петербург – Ольштын
Издательство Невского института языка и культуры
2009
УДК 316.722
ББК 60.524.224я73
С 97
Редакционная коллегия:
Диброва М. (гл. редактор)
Киклевич А.
Озерова Н. (зам. гл. редактора)
Скубневский В.
Шайдуров В.
Сборник издан в рамках совместного российско-польского проекта
Стереотипы и национальные системы ценностей
в межкультурной коммуникации»
Стереотипы и национальные системы ценностей в
межкультурной коммуникации: Сб. статей. Выпуск 1
/ Под
ред. В. Шайдурова, А. Киклевича. - СПб. - Ольштын: Изд-во
Невского ин-та языка и культуры, 2009. - 262 с.
ISBN 978-5-91583-016-4
Данный сборник представляет результаты многолетней работы россий
ских и польских историков, лингвистов, культурологов, филологов, психо
логов над проблемами выявления и описания стереотипов и национальных
систем ценностей сквозь призму межкультурной коммуникации.
Сборник адресован всем, кто интересуется проблемами межкультурной
коммуникации в исторической ретроспективе и в современном мире.
ISBN 978-5-91583-016-4

© Авторы статей, 2009

© Невский институт языка и культуры, 2009

© Центр исследований Восточной Европы

Варминско-Мазурского университета, 2009
ЯЗЫК И ОБЩЕСТВО:
СТАРЫЕ И НОВЫЕ СТЕРЕОТИПЫ
Марина Гаврилова
СОПОСТАВИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ИНАУГУРАЦИОННЫХ ВЫСТУПЛЕНИЙ
РОССИЙСКИХ И АМЕРИКАНСКИХ ПРЕЗИДЕНТОВ
Человек, интересующийся развитием современного общества, не может
позволить себе игнорировать политическую коммуникацию, поскольку по
литическая речь является важным средством, формирующим и вместе с тем
отражающим особенности властных отношений в обществе. Кроме того, не
которые жанры политической речи, например инаугурационная речь, произ
водят национальные ценности. Сопоставляя речи лидеров различных стран,
мы имеем возможность наблюдать смысловые вариации выступлений поли
тиков, выявить национально-культурные особенности текста и интертексту
альные связи.
Инаугурационная речь ритуально важный политический текст, который
занимает высокое положение в системе политической коммуникации. Первое
выступление новоизбранного президента формулирует идейную основу для
объединения общества на новом этапе развития страны. Произнесение инау
гурационной речи является политическим действием, так как факт произне
сения речи является актом формального введения нового президента в долж
ность. Задачи, которые ставят перед собой инаугурационные выступления,
состоят в объединении нации и артикуляции ценностей, которые домини
руют в настоящее время в обществе. Таким образом, инаугурационная речь
структурируется ценностными предпочтениями граждан.
Инаугурационная речь является хвалебной речью по торжественному
случаю, произносится на торжественном собрании, прославляет народ и си
стему власти, соединяет прошлое и будущее, относится к настоящему време
ни, использует возвышенный стиль, прибегая к усилению и преувеличению.
Общий риторический настрой инаугурационных речей отличает возвышен
ность, пафос объединения усилий, торжественность, образность, что подчер
кивает важность и уникальность политического события.
Инаугурационная речь американских президентов.
В американской по
литической культуре инаугурация – это торжественный официальный ри
туал, объединяющий граждан страны. Американские исследователи при
дают большое значение изучению инаугурационных речей, поскольку в них
конструируется идеологическая система на новом этапе развития страны. На
формирование риторического идеала инаугурационной речи большое влия
ние оказали президент Т. Джефферсон в XIX в. и В. Вильсон в ХХ в. Ком
муникативная интенция инаугурационной речи неизменна – объединение
нации на основе традиционных ценностей. Инаугурационная речь как жанр
высокого стиля выделяется торжественным настроем, пафосностью изложе
ния, определенными топиками, элементами ритуализованного общения.
Церемония инаугурации имеет устойчивую структуру, однако новый пре
зидент США вправе привнести дополнения в инвеституру, как правило, для
того чтобы продемонстрировать отличительные признаки своего политиче
ского курса с помощью различных знаковых систем. Все составляющие цере
монии (время, место, участники, окружающая обстановка) имеют смысловую
нагрузку. Инаугурация призвана актуализировать в общественном сознании
национальные символы Америки.
Наши наблюдения позволили выявить национальную специфику инаугура
ционных выступлений американских президентов. На всем протяжении разви
тия данного жанра политические лидеры США придерживаются четких идео
логических ориентиров, провозглашая либеральную идеологию, для которой
ценностью является частная собственность, свобода человека («суть свободы в
том, чтобы каждый участвовал в построении собственной судьбы» Р.М. Никсон,
446), мир как наиболее эффективное состояние по сравнению с войной («самая
страстная наша молитва сегодня – древняя молитва о мире на Земле» Р. Рейган,
478), равенство людей и возможностей («все пользуются равными правами и
равной защитой» Д.Н. Полк, 168). Эти политические ценности достижимы на
основе соблюдения норм морали, нравственности, совести («Америка никог
да не будет собой, если не устремится к высоким нравственным принципам.
Сегодня такая цель стоит перед нами – перед всем народом. Она в том, чтобы
сделать лицо нации добрей, а лицо всего мира – мягче» Д.Г.У. Буш, 485).
Президенты США отмечают большое значение идеи в жизни общества:
«желающие повлиять на других делают это силой своих идей, а не силой ору
жия» (Р. Никсон, 452).
Описание принципов правления, которыми будет руководствоваться пре
зидент во внутренней и внешней политике, играло большую роль в темати
ческой макроструктуре инаугурационной речи в период становления прези
дентской системы (Дж. Вашингтон, Д. Адамс, Т. Джефферсон, Д.Н. Полк, Ф.
Пирс и др.).
Отличительной особенностью инаугурационных речей американских
президентов является разработанность экономической тематики. Руководи
тели страны подробно и детально описывают экономические достижения и
проблемы государства (обсуждение торговых соглашений, налоговой поли
тики, государственных расходов, валюты). Предприимчивость и инициатива
человека рассматривается как общественная ценность («свобода и инициати
ва дают волю порыву и предпринимательскому таланту, которые составляют
суть прогресса человечества» Р. Рейган, 476). Инаугурационные выступления
отражают ориентацию американцев на материальный успех и их уверенность
в том, что счастливым может быть только обеспеченный человек («счастье,
которое неотделимо от благосостояния» Р.Б. Хейс, 242). В американских ина
угурационных речах упоминается благосклонность Господа к Америке («ни
у одного народа нет правительства более достойного его уважения и любви,
нет такой величественной в своем размахе земли, так радующей глаз и так
щедро открытой для предприимчивости и труда. Бог возложил диадему на
нашу голову и положил к нашим ногам власть и богатство, не поддающиеся
определению или счету» (Б. Гаррисон, 280), а в заключительной кульмина
ционной части выступления говорится об «охраняющей и руководящей воле
Всемогущего Господа, власть которого управляет судьбой государств» (Дж.
Медисон, 72). Американские президенты пишут молитвы и начинают речь с
прочтения собственного обращения к Богу (первое обращение Д.Д. Эйзен
хауэра), для некоторых лидеров первым действием в качестве президента яв
ляется прочтение молитвы (Дж.Г.У. Буш, 483).
Американские президенты призывают соотечественников быть активны
ми гражданами своей страны: «Пора бросить дурную привычку ждать чего-
нибудь даром от кого бы то ни было: от нашего правительства или друг от
друга. Давайте возьмем на себя больше ответственности не только за самих
себя и за свои семьи, но за всех вместе и за нашу страну» (У.Д. Клинтон, 493).
В инаугурационных речах утверждается единство власти и народа: «то,
что должно быть сделано, власть и народ должны сделать вместе, иначе это не
будет сделано вообще. Урок прошлых бед в том, что без народа мы не можем
ничего, с народом мы можем все» (Р. Никсон, 446). Президенты высоко оце
нивают народную систему правления: «В нашей великой стране есть только
одна общественная сила – народ, чья власть, благодаря удачному усовершен
ствованию принципа представительства, делегируется им – без малейшего
ущемления его суверенитета – им же созданным органам и им же избранным
лицам в той полной мере, которая необходима для решения всех задач сво
бодного, просвещенного и эффективного управления. Вся эта система явля
ется выборной, весь суверенитет принадлежит народу и любое должностное
лицо в любом органе управления получает свои полномочия от народа и не
сет перед ним ответственность за свои действия» (Д. Монро, 100).
Инаугурационная речь российских президентов.
Для русской полити
ческой коммуникации инаугурационная речь – это новый, формирующийся
жанр. В российской истории инаугурация президента проводилась пять раз,
традиция произнесения инаугурационных речей насчитывает немногим более
десятилетия. Мы являемся свидетелями того, как вырабатываются принципы
организации этого политического события и принципы функционирования
инаугурационной речи в жанровой системе русского политического дискурса.
Инаугурационную речь российских президентов отличает достаточно низ
кая степень ритуальности, сбалансированная пропорция фатики и информатив
ности, наличие новизны в сообщении. Провозглашение политических принци
пов (в частности, самоидентификация) задач и обязанностей президента, род
нит этот жанр с программными выступлениями политических лидеров.
Анализ процедуры инаугурации российских президентов показывает, что
церемония вступления в должность президента России находится в процессе
становления, идет конструирование и отработка символического ряда этого
торжественного политического события. Использование значимых государ
ственных символов помогает создать приподнятую эмоциональную атмос
феру процедуры вступления в должность президента Российской Федерации.
Находящиеся на сцене руководители обеих палат Государственной думы и
председатель Конституционного суда символизируют основные ветви вла
сти - законодательную и судебную. Видные представители общественности,
приглашенные на церемонию, призваны засвидетельствовать легитимность
прихода к власти главы государства. Военный парад можно рассматривать
как символ военной мощи государства, как дань историко-военной традиции
прохождения отдельных воинских подразделений перед руководителем стра
ны. В церемониале задействованы государственные символы (герб, флаг,
гимн), знаки президентской власти (штандарт и знак). Данные символы, т.е.
знаки, обладающие особой смысловой емкостью, которая возникает в резуль
тате соединения свойств метафоры и метонимии, вызывают к жизни поли
тические ритуалы и символические действия. Инаугурационная церемония
имеет метафорическую, образную сторону. И в то же время церемония вписа
на в актуальную общественную жизнь. Неязыковые семиотические средства
внушают возвышенные эмоции, настраивают на торжественный лад. Общий
риторический настрой инаугурационных речей российских президентов от
личает возвышенность, пафос объединения усилий, торжественность, образ
ность, что подчеркивает важность и уникальность политического события.
Во всех инаугурационных выступлениях российские президенты:
1) обращаются к теме единства нации («Верю, что все, кто готов работать на
Россию, на ее процветание, найдут в себе силы для объединения ради общего
дела. Мы – единый народ. У нас – одна страна, одна судьба», Б.Н. Ельцин 1996);
2) обращается к историческому прошлому («Мы должны знать свою исто
рию, знать ее такой, какой она есть. Извлекать из нее уроки, всегда помнить
о тех, кто создал Российское государство, отстаивал его достоинство, делал
его великим, мощным, могучим. Мы сохраним эту память и мы сохраним
эту связь времен. И все лучшее из нашей истории, все лучшее мы передадим
потомкам», В.В. Путин 2000);
3) благодарят избирателей («Сегодня хочу поблагодарить и моих сторон
ников, всех тех, кто проголосовал за меня на выборах. Вы поддержали те пер
вые шаги, которые были уже сделаны <…> Обращаюсь и к тем, кто голосовал
за других кандидатов. Убежден, что вы голосовали за наше общее будущее,
за наши общие цели, за лучшую жизнь», В.В. Путин 2000);
4) определяют цели развития страны («Теперь главная цель ближайшего
четырехлетия – превратить уже накопленный нами потенциал в новую энер
гию развития. достичь за счет этого принципиально лучшего качества жиз
ни наших людей, добиться реального, ощутимого роста их благосостояния»,
В.В. Путин 2004);
5) подчеркивают значимость момента и новизну ситуации («Сегодня дей
ствительно исторический день. Я хочу на этом еще раз сконцентрировать
внимание. В самом деле, впервые за всю историю нашего государства, за всю
российскую историю впервые верховная власть в стране предается самым де
мократическим, самым простым образом – по воле народа, законно и мирно»,
В.В. Путин 2000);
6) выражают уверенность в возможности реализовать поставленные пе
ред страной задачи («Сама жизнь и ход истории ставят перед нами принци
пиально новые, еще более сложные задачи. Но убеждён, что их достижение
абсолютно по силам нашей стране, её трудолюбивому и талантливому наро
ду», Д.А. Медведев 2008);
7) говорят о необходимости преобразований («Суть президентского курса –
радикальные реформы», Б.Н. Ельцин 1991)
8) определяют роль и персональную задачу президента («… считаю сво
ей важнейшей задачей дальнейшее развитие гражданских и экономических
свобод, создание новых, самых широких возможностей для самореализации
граждан – граждан, свободных и ответственных как за свой личный успех,
так и за процветание всей страны», Д.А. Медведев 2008).
Российские президенты рассматривают свое избрание на должность как
проявление доверия народа («великое доверие великого народа», Б.Н. Ель
цин, 1996), а должность как «высший государственный пост в стране».
Можно отметить несколько общих признаков, присущих инаугурационным
выступлениям российских и американских президентов. И в американском, и
в русском политическом дискурсе инаугурационные речи занимают высокое
положение в иерархии политических текстов. Основная интенция инаугураци
онного выступления – это объединение нации на идейной основе. На тематиче
ском уровне мы обнаружили общие семантические макропропозиции инаугу
рационных речей. И американскими, и российскими президентами подчерки
вается неординарность ситуации, величие момента, значимость политического
события. Содержание инаугурационной речи находится в сильной зависимости
от общественных потребностей и потому созвучно ожиданиям людей.
Президенты России и США подчеркивают, что избрание главы государ
ства - это волеизъявление народа: «в присутствии огромного числа моих
соотечественников я готов скрепить принимаемой клятвой волеизъявление
великого и свободного народа. Используя свою власть и право на самоу
правление, народ оказал одному из своих сограждан высшее и священное
доверие, и этот гражданин здесь посвящает свою жизнь служению этому
народу» (Г. Кливленд, 262) «и сегодня хотел бы поблагодарить всех, кто
оказал мне высокое доверие и честь, избрав на пост главы государства рос
сийского» (В.В. Путин 2004). Мы наблюдаем актуализацию семы трудность,
ответственность, обязанность при описании президентом своих управлен
ческих функций: «тяжелый груз ответственности на своих плечах» (У.Г.
Гардинг, 344) - «в полной мере осознаю, какая огромная ответственность
возложена на меня» (Б. Н. Ельцин 1996).
Президенты России и США излагают принципы, которыми будут руковод
ствоваться при исполнении своих должностных обязанностей (поддержка наро
да, сотрудничество с представителями других ветвей власти, требовательность,
приоритет интересов страны во внешней политике, благополучие народа и про
цветание страны как высшая цель деятельности). И американские, и российские
президенты обращаются к историческим традициям, поскольку эпидейктиче
ская речь, способствуя построению идеологии, представляется невозможной
без обращения к авторитетной инстанции (история, предшественники): «но я
вижу историю как многостраничную книгу, которую мы страницу за страни
цей каждый день заполняем делами, полными надежды и смысла. Дуют новые
ветры, переворачивают страницы, но не кончается повествование. И вот сегод
ня начинается глава, короткий и величественный рассказ о единстве, многооб
разии, щедрости, коллективно написанный всеми вместе» (Д.Г.У. Буш) – «наше
прошлое, безусловно, придает нам силы. Но даже самая славная история сама
по себе не обеспечит нам лучшей жизни. Это величие должно быть подкрепле
но. Подкреплено новыми делами сегодняшних поколений граждан нашей стра
ны. И только тогда наши потомки будут гордиться теми страницами, которые
мы с вами впишем в биографию великой России» (В.В. Путин 2004).
Российские и американские президенты выражают признательность сво
им предшественникам на государственном посту: «Я благодарен президенту
Бушу за его служение нашей стране, а также за его великодушие и сотруд
ничество на протяжении всего периода передачи власти» (Б. Обама 2009) «Я
сердечно благодарю Президента Владимира Владимировича Путина за его
неизменную личную поддержку, которую я постоянно ощущал. Уверен, что
так будет и впредь» (Д.А. Медведев 2008).
Президенты России и США признают, что поддержка народа является
необходимым условием эффективной политики нового главы государства:
«я обращаюсь к вам (сограждане) за чистосердечной и сознательной под
держкой, благодаря которой это правительство не только согласно букве за
кона, но и на деле станет правительством народа» (Д.А. Хейс, 258) – «я также
рассчитываю найти в этом патриотическом деле помощь сограждан России,
всех, кому дорога судьба нашего Отечества» (В.В. Путин 2000).
И американские, и российские президенты видят перспективу развития
страны в создании сильного и процветающего государства: «обрести силь
ную, процветающую Америку, живущую в мире с собой и со всем миром»
(Р. Рейган, 468) – «убежден, что вы голосовали за наше общее будущее, за
наши общие цели, за лучшую жизнь, за процветающую и сильную Россию»
(В.В. Путин 2000).
Таким образом, интертекстуальность инаугурационных выступлений
российских и американских президентов прослеживается на уровне темати
ческой макроструктуры («история», «единство», «сильное государство», «ве
личие страны», «новые достижения», «предшественники» и др.), на лексиче
ском уровне (быть, великий, власть, вместе, воля, выбор, гражданин, делать,
мы, народ, наш, новый, общество, президент, свобода, страна, ответствен
ность, цель и др.), метафорических моделей (образы пути, болезни, семьи,
персонификации страны при осмыслении схожих явлений в жизни общества
и государства), аллюзий, риторических приемов (лексический повтор, много
союзие, синтаксический параллелизм, анафора, метафора, метонимия, кон
траст), композиции (амплифицирующая стратегия построения выступления),
морфологических показателей (превосходная степень прилагательного, гла
гольные формы со значением результативности).
В заключение отметим, что инаугурационная речь российских и амери
канских президентов – это идеальный проект Дела, который, по определе
нию, никогда не может исполниться, но который необходим, чтобы на основе
выдвигаемых новым президентом целей и ценностей объединить нацию.
Библиография:
1. Инаугурационные речи президентов США. М., 2001.
Михаил Лабащук
АСПЕКТЫ И КОМПОНЕНТЫ СТЕРЕОТИПА
КАК ЯЗЫКОВОГО ЯВЛЕНИЯ
Представляется очевидным разделение и последовательное противопо
ставление стереотипа-1 как инварианта и стереотипа-2 как конкретного слу
чая проявления/реализации стереотипа-1. В статье предлагается альтерна
тивный подход к категории стереотипа, который при более внимательном от
ношении может оказаться не слишком контроверсийным. Синонимичными
категориями к понятию стереотипа-1 можно считать понятия модели, ком
плекса, инварианта и др. Стереотипы традиционно подразделяются на инди
видуальные и социальные. Однако единственной формой стереотипа тем не
менее следует считать стереотип индивидуальный. То, что традиционно при
нимается за стереотип социальный, является не чем иным, как либо суммой
(количеством) индивидуальных стереотипов либо процессами актуализации/
реализации собственно стереотипов как моделей восприятия или поведения
(в виде процессов заражения/подражания или внушения).
Структура стереотипа включает в себя следующие аспекты:
I. Несемиотические и семиотические компоненты стереотипа (этническо
го, религиозного, отношений производственных, семейных, бытовых, любов
ных, дружеских и др.).
II. Структура семиотического компонента стереотипа представляет со
бой:
1 – системно-языковые, текстовые, системно-логические и эмоционально-
образные ценности и аспекты стереотипа как картины мира;
2 – систему базовых и производных (осознанных и неосознанных) мета
фор как основу системности ценностей;
3 – межличностную асимметрию языковых, системно-логических и
эмоционально-образных ценностей стереотипа (преимущественное совпаде
ние языковых, системно-логических ценностей и расхождение эмоционально-
образных ценностей стереотипа).
Можно предполагать следующие возможности прагматического согласо
вания ценностей идеологии стереотипа:
а) методику выявления своеобразия личностных/культурных ценностей;
б) методика моделирования системности специфических ценностей лич
ности/этнокультуры,;
в) методику преодоления конфликторождающих аспектов в системе
эмоционально-образных ценностей идеологии стереотипа.
Как формируется личность, ее ценности, как образуются интересы соци
альной группы и как они противопоставляются или гармонизируют с инте
ресами и ценностями другой социальной группы? Эти и подобные им вопро
сы и проблемы являются сколь теоретическими, столь и прикладными по
своей важности.
Чтобы понять роль и эффективность языка как средства становления
личности, как средства взаимодействия и приспособления человека к свое
му социальному окружению и как инструмента освоения окружающего
материально-предметного мира, необходимо принять следующие основопо
лагающие утверждения:
– система языка и система понятий человека – это две раздельные по
тенциальные способности сознания человека и два реальных проявления
конкретного поведения человека (в виде процессов речевой деятельности и
актуально-понятийного мышления человека);
– данная раздельность не означает ни абсолютно параллельной их непере
секаемости, ни абсолютно тождественной их корреляционности;
– качество корреляции системы языка и системы понятий является по сво
ей причине и следствию явлением функционально-прагматическим и опре
деляется ценностями субъекта;
– ценности субъекта имеют системный характер и являются следовыми
устоявшимися, то есть инвариантными и воспроизводимыми эмоциями, се
лекционно утвердившимися в силу специфики онтогенеза личности и специ
фики ее филогенетического социального контекста;
– стереотипы отражают своеобразие функциональной асимметрии систе
мы языка, системы понятий и системы ценностей;
– основой рационального поведения человека является система понятий;
– основой эмоционально-ценностного поведения человека является систе
ма базовых и производных (осознанных и неосознанных) метафор;
– наиболее чувствительной и реактивной сферой в отношениях системно
сти языка, системности понятий и системности ценностей личности являет
ся сфера личностных смыслов, проявляющая свою динамику во внутренней
речи через взаимодействие языковых значений и понятий;
– двумя главными социальными механизмами межличностных отноше
ний являются внушение и подражание.
При этом следует признать, что явное гипостазирование в тенденциях
либо к признанию непересекаемой параллельности языка и поведения, либо
их неразделимой тождественности присутствует сплошь и рядом как в по
вседневной жизни человека и общества, так и в методологических исходных
постулатах научных теоретических исследований. Баланс и возможность
оптимального соотношения системы языка и системы понятий находятся вне
их самих и определяются систематическим наблюдением, анализмом, осмыс
лением и чувством здравого смысла, то есть тем, что в классической филосо
фии называется категорией вкуса. Мягким, гибким и незаметным связующим
звеном между противостоящими массивами системы языка и системы поня
тий является семиотическая семантика в двух своих проявлениях – потенци
альных инвариантных значениях и процессуальных вариативных смыслах.
Причем, в онтогенезе субъекта постоянно происходят важные изменения в
социальных формах языка (речи) и в психофизиологических состояниях и
процессах становления личности, однако решающее значение для гомеостаза
отношений социальной семиотики и индивидуальной психофизиологии име
ет именно система значений.
Индивидуальные значения субъекта имеют, в свою очередь, две разнона
правленные тенденции – к максимальной их стереотипизации, социализации,
к традиции, к унифицированию и к максимальной их индивидуализации,
уникализации. Обычно и гораздо чаще проявляется первая тенденция: «[...]
Большая часть людей предпочитает заблуждаться вместе со всеми, чем быть
правыми в одиночестве...» [Тард 1996: 87]. Однако справедливо и обратное
мнение о не менее типичном явлении: большая часть людей предпочитает
заблуждаться в одиночестве, чем быть правыми вместе со всеми. Оптималь
ность (прагматичность) функциональной асимметрии социального и личного
является как бы внешней стороной проявления внутренней функциональной
асимметрии системы языка и системы понятий.
Стереотипы складываются в соответствии со своеобразием взаимодей
ствия прежде всего системы ценностей и системы языка. В семиотических ис
следованиях очень часто можно встретить дихотомию «система языка – систе
ма понятий», иногда осложненную категорией поведения или деятельности.
Гораздо реже встречается при этом категория ценности, что является крайне
не оправданным, так как система языка обслуживает в первую очередь сфе
ру социальных потребностей, система понятий обслуживает индивидуаль
ные потребности в сфере рациональных способностей, а система ценностей
обслуживает эмоционально-духовные потребности. Нельзя сказать, что систе
ма эмоционально-духовных ценностей в меньшей мере определяет поведение,
чем система языка или система понятий. Тем не менее понимание ценностей
как системы еще не утвердилось в традиции научных исследований, хотя вну
тренняя структурированность ценностей явно подтверждается воспроизводи
мостью поведения как отдельных индивидуумов, социальных групп, так даже
народов, наций и государств. Система ценностей основана (а соответственно
так должна и исследоваться) на системе базовых и производных метафор, си
стемность которых только лишь начинает приниматься во внимание в теоре
тических и прикладных научных исследованиях. Можно предполагать, что
решающим в поведенческом отношении является не соотношение эмоций и
убеждений (то есть, убеждений, понимаемых как мировоззрение или картина
мира), но именно соотношение системы рациональных понятий и системы цен
ностей (поскольку устоявшиеся эмоции и являются ценностями). Данное пред
положение является очень важным, так как соотношение эмоций и убеждений
в гораздо меньшей мере позволяет прогнозировать и оптимально регулировать
поведение личности, чем соотношение система понятий – система ценностей.
Таким образом, функциональная асимметрия системы языка, системы поня
тий и системы ценностей является, с одной стороны, минимально исследован
ной, а, с другой стороны, крайне важной и действенной в формировании сте
реотипов и в реальном протекании социально-личностных и внутриличност
ных взаимоотношений, то есть социо-, микросоцио- и психофизиологических
аспектов деятельности. Асимметрия данных соотношений имеет свои модели,
закономерности, свои «тупики» и эвристичестические «прорывы», требующие
практического сбора материала и его описания, теоретической систематизации
и структурирования, а также прикладного эксперементирвания.
Можно предполагать, что основными психофизиологическими механиз
мами, обслуживающими поведение человека (асимметричное по своей сути,
что проявляется в разной мере своей явности или неявности), являются в са
мом обобщенном виде следующие два:
– преимущественно (даже в высокой степени) индивидуальные категории
системы понятий и системы ценностей,
– преимущественно (и тоже в высокой степени) социальные категории си
стемы языка, внушения и подражания.
Динамической и абсорбирующей связью между данным индивидуальным
аспектом (инвариантная система языка и система понятий) и социальным аспек
том (вариативные внушение, подражание и социальная речь) деятельности яв
ляется внутренняя речь субъекта, определяющая через внешнюю социальную
речь окончательные решения в утверждении внутренних личностных смыслов.
На основании допущения того, что картина мира имеет структуру содер
жания (категоризация мира) и структуру алгоритмов (модели поведения) це
лесообразными задачами исследования стереотипов можно считать:
– моделирование и создание системного идеографического словаря сте
реотипов (стереотипов отдельной личности или стереотипов этнической
культуры) как моделей концептов, метафор и ценностей индивидуальной
(или этнокультурной) картины мира с характеристикой их семиотической
структуры;
– создание методики семиотического прогнозирования (предвосхищения)
поведения индивида на основе знания семиотических алгоритмов поведения,
обусловленных и запускаемых стереотипами индивидуальной картины мира;
– создание семиотических предписаний для предупреждения или опти
мального реагирования на ожидаемое поведение социального компаньона
или оппонента.
Библиография:
Тард, Г. (1996), Социальная логика. Санкт-Петербург.
Krzysztof Polok
SOME REMARKS ON THE FUNCTION OF STEREOTYPES IN LANGUAGE
1.
It was A. R. Damasio [1999] who, as it seems, was one of the �rst to have no
ticed a logical mistake in Decartes famous bon mot cogito ergo sum, stating that
one cannot think if one does not exist. But Damasio’s book contains far more than
that. His whole work reports upon the ways human brain works when the processes
of thinking and, subsequently, speaking have been activated. One of his apt obser
vations is that people tend to think in pictures [Damasio 1999, 122ff]. Plasticity
seems to be one of the principal elements of human reasoning and this manner of
thinking results in further appropriate adjustment of speech. As people think in pic
tures, they use language to name the pictures used by them. From this point of view
any lexicon is an inventory of expressions that represent conventionally established
pictures-thoughts.
Most people reveal similar requirements which refer to their styles of life. It is
these styles of life in which people keep on functioning that they wish to be clear
and orderly; it is their local environment that has to be learned about and talked
over, so as to introduce any necessary improvements, as the conditions of human
functioning have always become the most important for people. Any form of talk
can be performed with the application of various, currently necessary, mechanisms
of speech, such as assertions, af�rmative sentences, questions, replies, requests,
orders an so on; sometimes, one speech device may be used to hide another one,
sometimes the situation is much simpler: a question is a question and not a request,
for example and an order remains an order and not a prohibition. While speaking
people tend to transmit various kinds of information; some of them are matter-of-
fact ones and are meant to mean what they stand for; but there are numerous situa
tions when a hidden meaning is produced and the words actually heard stand for the
concepts not illustrated by them in the actual sense of each of the words.
2.
Following one of the claims L. Wittgenstein [1958] produced in respect to lan
guage is that it should resemble a game. Like a game, it has certain �xed sets of
rules; like a game, it is applied to obtain a desired result; like a game, it is meant to
produce change. The most important difference is that any language is never to be
equitted with a game; the aim of a game is to provide its users with fun, whereas the
aim expected to be found in a language is to aid information exchange. In this way
langauge is applied to help people function in the environment and fun – to let them
�nd the more pleasant faces of this functioning.
While still remaining within the sphere of Wittgenstein’s philosophy of lan
guage it seems worth mentioning at least one more opinion to be found in his
philosophical heritage – the one that deals with a connection between words and
meaning. According to the claim, a word hardly ever functions as a container for
one �xed meaning; a word does not mean what it stands for but what it is used for,
stated Wittgenstein, giving numerous examples to back his claim and – at the same
time – indicating onto an important function performed by people in the moment
they keep closing the meaning of their thoughts in their utterances. People can use
different words to illustrate their thoughts; they may be clear and easy to be under
stood in their presentations but they may also apply more �gurative forms adding
more speed and colour to their utterances; they may not be so matter-of fact and
serious, employing some more stereotypical manner of speech to the process of
information presentation instead.
Stereotype is a compound loanword (from Greek) meaning, broadly speaking,
a simpli�ed pattern of a cognitively detected notion. A well-known Dictionary of
Foreign Words and Expressions, complied by Professor W. Kopaliński, offers the
following de�nition of the notion stereotype:
“(...) pattern, simpli�ed, traditional, usually irrational picture of things, people,
institutions etc., formed out of the features recognized as characteristic to them
[and] instilled in the consciousness of the members of a social group, class or stra
tum.” [1990,481; translation mine].
In linguisitcs, a stereotype is recognized to be a (casual) description of any
concept that has been attributed a name in a given language. An approach like that
means that that one can discriminate between a description understood as scienti�c
(i.e. following the sense of science) and the one labeled as non-scienti�c, or casual
(i.e. following socially inherent beliefs), which can refer to any linguistically named
concept oand/or idea.For example, one can de�ne rock with the help of chemistry,
geology or physics, but one can also describe the same concept from the social
point of view, informing about its casual understanding. The notion, referred to as
stereotypes (or stereotypical expressions), �nds the following important de�nition
in Kopalinski’s Dictionary:
“(...) de�nitions of people, things, conditions and situations which are being
constantly performed and which are being transfered on the grounds of social
tradition.”[ibid, 481; translation – mine].
Any linguistically perceived stereotype can be analysed with the application
of one (or more) out of three separate functions it performs, labeled as cognitive,
evaluative and social [cf., for example, R. LePage, A. Tabouret-Keller, 1982]. The
cognitive function permits people to introduce broader (i.e. not so tightly packed
with matter-of-fact information) forms of information processing when message
exchange is to take place; the evaluative function lets people assess various objects
and/or phenomena they keep talking about; and the social function unites groups of
people in their beliefs towards selected concepts/ideas (e.g. with the help of selected
stereotypes teachers can discover themselves as different from other professional
groups, Scotts as different from the English and earth inhabitans as different from
other inhabitants possibly dwelling in the universe).
The social function of a stereotype may help some groups of people understand
who they are; the evaluative function helps people introduce the mechanism of as
sessment towards various concepts functioning in the area of message exchange. In
this way people can reveal their attitude towards a notion they keep talking about,
introducing the expressions normally used to produce an assessment in a given cul
ture. It is worth noticing that there may appear some dif�culty with a concept itself
to be named; thus, what may happen is the introduction of a couple of features so as
to de�ne and describe a concept being dealt with.
A similar observation may be produced in respect to the third mentioned func
tion
, i.e. the cognitive one. What often happens when an attempt to organize informa
tion processing activities in a more plastic way has been observed is an introduction
of stereotypical organization of the whole cognitively perceived environment; Zinken
[2004] recognizes stereotypes as “(...) the ‘building blocks’ of the linguistric picture
of the world(...)”, where stereotypes are to be “(...) viewed as a chie�y cognitive phe
nomenon, with the evaluative function of enforcing in- and out- groups in the case of
social stereotypes being secondary.” [ibid,116]. This is where, as it seems, the prag
matic function of language can be spotted. When one applies a partly metaphorical
expression such as “I’d like to get some water, please?”, one attempts ot inform the
listeners that he is thirsty, thus hinting at the concept EXPERIENCING THIRST; an
expression like that, in most cases, means he would accept anything he may coun
teract thirst with, such as tea, coffee, juice etc. The example shows that there exists
some logical connection between the concept mentioned above, i.e. EXPERIENC
ING THIRST and words such as water, juice, tea, coffee etc. The words then are to
be used on purpose so as to give way to a more general concept to appear.
What is more, the verb get, which appears in the example above, although duly
recognized as the one most �tting the expression, may be exchanged with a number
of paradigmatic variants such as, have, sip, gulp, drink, etc.; as it seems the verbs
that appear in the phrase used to indicate the concept also stand in connection with
the concept itself for a question concerning the nature of the activity being per
formed has to be asked. If one has consciously chosen any of the proposed verbs,
one has not only informed the listeners that he is thirsty, but has also evaluated the
state of his thirst. It appears then that the form describing the connection of the
verbs and the concept differs from the nature of connection of the concept and the
earlier mentioned nouns, (which, by the way, may also appear paradigmatically).
The verbs tend to approach the concept EXPERIENCING THIRST from the evalu
ative side, whereas the nature of the nouns’ involvement performs the ‘hinting”
function (i.e. the listeners are informed what liquid may be applied to counteract
the concept). The questions that have to be answered here are whether it is the verbs
only or whether it is the whole construction, that perform the evaluative function in
respect to the concept as well as whether the function noticed to be performed by
paradigmatic nouns is similar to the cognitive function in any way (or, perhaps, this
function is performed by the whole expression).
The example also illustrates the structure of a sterotype. Following the explana
tions provided by W. and C. Stephan [2003], there exists a web of information of
various type, which refers to a given cognitively observed concept (such as EXPE
RIENCING THIRST), where all singularly perceived pieces of information (called
information knots by the authors), appear a multilevelled and mutually-connected,
inscribed in human brain, segments of a given concept. All information knots are
thought to contain three various sets of features which de�ne, characterize, and
exemplify a concept. The de�ning features are the ones that determine the area of a
given concept (may one call it the area of [concept’s] meaning?); they mingle, up to
a point with the characteristic features of a concept clearly stating its limits; �nally,
the exemplifying features are the ones that produce physical examples illustrating a
concept (such features are fully dependent on a person applying a stereotype).
It is comparatively easy to provide illustrations for the discussed structure when
remaining on the grounds of sociology and one can easily draw a picture of a zion
ist or a gangster, for example, including all the three sets of features into a picture.
However, when focusing upon the ground of linguistics, with simultaneous exclu
sion of any sociolinguistic and/or ethnolinguistic approaches, providing an appro
priate illustration becomes a little bit tougher. There is, clearly, no proble, as far as
the exemplify-ing features are concerned; what poses some dif�culty is to discrimi
nate between the de�ning, on the one hand, and the characteristic features, on the
other. What seems obvious, one has to concentrate upon the functions performed
by each of them, remembering that any de�ning feature performs an informative
functionm whereas any characteristic feature adds colour to the de�nition, in this
way following the path of attribution, but as both sets of features concentrate their
activities within a given area of meaning of a concept, it is comparatively easy to
get lost. As it seems, the task of the de�ning features of a concept is to give one
an idea about the quality of the territory of a given area of meaning; this is some
thing the characteristic features are not able to do as they are non-de�neable by
de�nition. The principal function of any characteristic feature is to allocate a given
concept within a certain area of meaning, stressing upon its salient features, which
qualify it for a stereotypical approach. Returning to the example produced above,
the following question should be raised: should de�ning features be considered as
concomittant with the cognitive ones and the characteristic as the ones following
the path of reasoning for the evaluative features? And should one consider close
similarity between the exemplifying feaures and the social ones? As it seems, one is
able to discover striking resemblance between each of the three groups of features.
It is true that each of the sets operates upon a different territory and that the initial
approach is thus different but, actually, both de�ning and cognitive features are the
ones that perform a similar function as they indicate upon the existence of a con
cept; both characteristic and evaluative features seem to reveal a form of attributive
performance; and both exemplifying and social features refer to chosen physical
objects, in this way performing an illustrative function.
While dealing with the issue of stereotype-based information processing the ex
ist
ing difference between a science-directed and a non-scienti�c (casual) approach
to a concept appears to be important. In this way, the concept EXPERIENCING
THIRST may be de�ned as this state of human organism when an experienced feel
ing of the de�ciency of liquid is atavistically perceived as dangerous to human ex
istence; at the same time, the casual approach to the concept will result with the
appearance of the three mentioned-above functions: the cognitive one (de�ning the
stereotype), e.g. information referring to a ‘necessity of obtaining a liquid of any
type’ (“Get me some water, please!”, water being a prototype noun here); the evalua
tive one (characterizing the sterotype) e.g. information containing attributive values
(paradigmatically chosen verbs, as well as appropriate application of numerals and/
or determiners preceding the noun in the above example: “Get [pour, fetch etc.]
me some [a glass of, a drop of, a bottle of etc.] water [tea, coffee, coke etc.]!”); and,
�nally, the social one (exemplifying the sterotype), e.g. producing �nely-tuned illus
trative examples for a stereotype (me in the above example). In this way, an approach
observed in the area of sociological presentation of a stereotype seems to be also
observed in linguistics. It seems, any stereotypically constructed expression, such
as the one exempli�ed above, contains any of the three sets of features, which may
be discovered in its linguistic framework. What requires further analysis is the way
such features co-exist and co-operate in any stereotypically applied expression.
It was H. Putnam, the founder of semantic externalism, who produced an opinion
similar, in a way, to Wittgenstein’s (cf. 2). In one of his most notable essays, “The
meaning of ‘meaning’”[1975], while analysing the very idea of the notion of mean
ing, Putnam observed that out of the two principal elements of meaning, i.e. inten
tion (or connotation) and extention (or denotation), it is the second that really matters
for the �nal shape of meaning. It is through extension that meaning is deciphered.
When following the theory offered by Putnam, any meaning of an idea, be it a single
word, an utterance or even a passage, results from a series of causative relations
where the ultimate effect is to bring forth the appearance of the intended meaning.
This is exactly what Wittgenstein seems to talk about while presenting his claim
of meaning being hidden within a word.The actual meaning of a word is this form
of meanng that one can �nd closed in it in the moment one has selected a word to
name a given concept. This meaning is then based upon one’s interpretation of such
an idea or concept, whereas any attribution of a word (or words) to a concept-pre
senting meaning remains a mere consequence of this interpretation. In other words,
one is entitled to name a given concept up to the moment one is able to discover
any sense between the concept and a name attributed to it. Just what Wittgenstein
claimed: there are no nonsensical sentences; all sentences remain nonsensical, up to
the moment some sense hidden behind them has not been discovered.
Coming back to Putnam’s theory, the meanings for the concepts-words that are
stored in one’s mental lexicon can be subjected to an analysis able to explain the
way each of them has appeared in the lexicon; one can simply trace back the way
a given expression passed from the moment it appeared to be used as a name for
a given object and/or idea to the moment it became an elements of one’s mental
lexicon. If them any meaning depends on the way one has become knowledgeable
about it, it may be inferred human disposition is – up to a point – responsible for it.
One is able to �nd out the meaning of a word following the way one has interpreted
the sense of a word’s appearance; which, in turn, can be discovered basing upon the
idea one has stored within one’s lexicon.
Following the model of the mental lexicon offered by R. Dufour and J. Kroll
[1995], there are both imagens (representing the concepts), and logogens (represent
ing the expressions), the amounts of the elements within each of the two groups be
ing equal in number. In respect to L1 users, there exists a form of logical correspon
dence between the number of imagens and the one of logogens and any of the users
is able to select a name (i.e. a logogen) for a concept (i.e. an imagen) to be produced
in the form of information processing. The theory does not attempt to discuss the
quality of both the imagens and the logogens that can be found in one’s mental lexi
con, nor the way they have managed to be stored there, as such problems remain be
yond the sphere of interest of the two authors. One may, however, speculate whether
the number of both imagens and logogens refers to both �xed and casual meanings
(in other words, whether a stereotypical approach to a concept, e.g. in the form of a
methaphor, results in the appearance of a new imagen, or a logogen, or both).
As the meaning of a word is within a word and one is permitted to provide a
name for a concept according to the way one has been able to interpret and store
it in one’s mental lexicon, one is also able to apply any (out of the two) approach
(either �xed or casual) to the process of elucidation of an idea/concept. In order
to fully participate in the process of message production/transmission one should
however be able to see the ways any of the two approaches is to be deciphered by
one’s listeners. This is where one has to become knowledgable about the cultural
aspect attributed to any of the attempts of casual use of words/expressions. It is
only because of the attribution of culture to the realm of language that the casual
use of words/expressions is possible. This is where the secret of plasticity of speech
has actually been hidden; this is where the interpretations for casual use of a word/
expression is to be searched for; and this is where one’s ability of stereotypical
application of words or expressions in the process of information processing (e.g.
metaphors and/or metonymies) should be found.
An important book written by G. Lakoff and M. Johnson, entitled “Metaphors
We Live By” [1980] is a book about the ways meaning is produced by people if
only they wish to produce it in the form of sentences. The opinon the two authors
present, i.e. the opinon that people base their communicational patterns on vari
ous aspects of metaphorical approach to reality, which are embedded within a se
quence of beliefs (or myths, as Lakoff and Johnson name them) emerging from the
generally approved of philosophical stance of the Western philosophy of life, is
not assessed positively by the authors. Lakoff and Johnson are of the opinion that
the two myths Westerners strongly believe in, i.e. the myths of objectivism and
subjectivism, tend to function against the bene�t of their belivers, as the tendency
to perform objectively (strongly preferred by a majority of the earth inhabitants),
regardless of the existing external conditions, is nothing more than an illusion [cf.
Lakoff and Johnson, 1980, 185-222].
An approach like this is prefered to be applied in all the domains of human
functioning (language use included). Lakoff and Johnson are quite convincing
when they argue against such a belief, stating that whatever has been assessed
as objective must include individual understanding of a situation subject to the
assessment and such individual understanding must result from one’s experience.
In other words, anything has to be beheld by people on the grounds of their own
individual experience prior to the assessment or else such an assessment is not
possible at all. Any such assessment is not objective by de�nition as it has been
provided with the help of one’s own understanding of a situation. In this way, any
assessment is to be connected with one’s individual interpretation of a situation to
be assessed (or the way one ‘sees’ a given issue).
The remark presented above strictly matches the two earlier opinions connect
ed with the interpretation of meaning discussed so far. Lakoff and Johnson put is
quite plainly that what matters in any interpretation of any concept is the bulk of
personal experience. It is not possible to be truly impartial as the very notion of
understanding something includes an approach entailing one’s under-standing of
a notion trhough the �lter of one’s prior experience. This is the way any meaning
of a notion is obtained; one has to experience an idea before one is expected to
make an effective use of it later. What people do in their life is to �nd out how to
understand a concept/idea and what expressions are possible to be applied in ac
cordance with which approach so as to describe it (i.e. a concept) aptly enough.
Lakoff and Johnson are of the opinion that what really matters for people in
their constant attempt to decipher and understand the local environment is plas
ticity of the whole situation in which people tend to function. It is basing on this
standpoint that the authors propose an opinion concerning the importance of met
aphor in the process of description of the current situation of people. As people
tend to “think in pictures’ and a metaphor is an ample tool to satisfy an approach
like that, it seems natural that any form of reasoning (which has to be both real
istic and rational) ought to be based upon metaphorical forms of argumentative
presentation of facts/opinions of whichever form and/or type.
While attempting to describe the world around them, people tend to notice the
most salient (i.e. characteristic) features of a concept so as to attribute them to the
name used to indicate its area of meaning. A process like that can be traced in
any name of a concept or idea, starting from very general down to very speci�c
ones. But the very idea of naming particular concepts is not enough; what mat
ters is is the area of meaning a given name represents. A group of expressions
connected with happiness focus upon the issues marked positively, contrary to
another group of negatively marked issues connected with failure. Any of the
two expressions indicate a different area of meaning of a cognitively perceived
concept marked UP and DOWN, respectively. Thus, one can discover a group of
expressions connected with the concept UP as well as another group of expres
sions applied to mark the opposite concept DOWN. It is worth noticing that any of
the expressions connected with any of the two mentioned concepts does indicate
the concept it is linked with, functioning as evaluative attributions of the basic
concept. At the same time, any of the attributive evaluations reveals its own area
of meaning which covers some part of the area of meaning of the basic concept
a given expression is likned with; in this way, one can observe a process of cer
ti�cation of meaning of the basic concept performed with the help of any of the
areas of meaning covered by the attributive evaluations. The expressions, such as
happiness, mirth, fun, satisfaction etc. certify the existence of the basic concept
UP whereas a group of opposite expressions testify for the existence of the op
posite basic concept DOWN; what is more, the appearance of any of the expres
sions belonging to a given attributive group proclaims the logical construction of
mutual inter-dependence – anywhere the expression such as fun is used, the idea
of a basic concept UP is being hinted at.
There is one more interesting observation connected with the analysis pro
duced above and it concerns the verbs normally used to construct various phrases
(or utterances) illustrating any of the two basic concepts. Let us, for example,
search for the verbs (at least, some of the most popular) normally applied with the
word happiness as well as all its representatives in the remaining parts of speech,
e.g. happy, happily etc.
(1) I am happy.

(2) I go happily around.
(3) I enjoy being happy.

(4) I like the feeling of happiness.
(5) I �nd happiness a wonderful feeling.
(6) I feel happiness in myself.
(7) I hate being happy. (???)

(8) I dislike the feeling of happiness.
(???)
etc.
It is considerably easy to notice that all the verbs normally used to indicate the
state of happiness (i.e. BEING HAPPY), with the exclusion of such verbs as hate
or dislike, also belong to the group stress-ing the UP concept. The verbs such as
be, go, enjoy, like, �nd, feel etc. indicate different degrees of ONWARD pattern,
thus revealing various forms of approach to a description of the UP concept. The
verbs go, enjoy, like, �nd and feel are the ones quite clearly illustrating possitive
attitude in the situation described by each of the utterances; the verb be in (1) does
not reveal any negative feelings as well. Contrary to the verbs appearing in (7) and
(8), which, despite their grammatical correctness, are hardly to be imagined to be
applied in pragmatically imagined situations, all the remaining verbs in (1) – (6)
stress the UP concept in the utterances in which they appear. Such a situation
lets one suppose that it is not only the areas of meaning of the elements directly
indicating the UP concept but also the areas of meaning of the verbs that are nor
mally connected with such elements that add to the clarity of the presentation of
the basic concept.
A similar situation, where the areas of meaning of the basic concepts, such
as UP and DOWN, are observed, can be noticed in different proverbial, idiom
atic and/or metaphorical expressions. Professor J. Fisiak’s Dictionary of English
Idioms offers the following idiomatic expressions under the heading happy: ‘as
happy as a lark’; ‘as happy as Larry’; ‘as happy as a sandboy’; ‘as happy as the
day is long’; ‘strike a happy medium’; and �nally, ‘trigger happy’ [Fisiak, 1993,
267]. Actually, the �rst �ve expressions function on the paradigmatic principle
and mean more-or-less the same, ‘lark’ and ‘Larry’ revealing evident phonologi
cal approximation and ‘sandboy’ and ‘the day is long’ being two various forms
of description of a similar concept. The idiom ‘strike a happy medium’, mean
ing ‘�nd a compromise’, indicates a search for a situation both parties would be
willing to accept; and the last expression, ‘trigger happy’, means a person who
�nds satisfaction in carefree shooting. It can easily be discovered that each of the
expressions presented above follows the idea of illustration of the basic concept
UP the expression happy indicates. On the other hand, this idea is employed to
illustrate the area of meaning of each of the expressions dealt with. A similar ap
proach may be found when analysing some other expressions containing the word
happy as their component cf. ‘a happy hour’ or ‘Happy Families’ (the �rst expres
sion indicates an hour where drinks are sold in pubs with a discount, whereas the
second one a card game for children).
5.
As any paper requires a conclusion let us produce one here as well. It seems
the paper consists of loosely scattered remarks containing a number of seem
ingly �tting observations refering to the concept of stereotype in language and
linguistics. This, actually, was the general idea of the paper. Generally, the issue
of a stereotype is discussed by the majority of scientists at the level of its prag
matic application by the members of a given community. It is from this point of
view when various forms of semantic application of a stereotype are being dealt
with. While not objecting to such an approach it seems, however, fair to observe
that one is able to discover the features of a stereotype in the very construction
of language and that language, regardless of its cultural roots, is constructed in a
way that allows for the appearance of a stereotypical observation; what is more,
it is the areas of meaning of the basic concepts, which result from the philosophi
cal agreement for the order of the local environment produced by people, that are
responsible for the appearance of a hierarchical construction of the description of
the world as well as its linguistic imprint.
It is people who are solely responsible for the construction of messages; but
even they are limited by the existing external possibilities of inter-lingual ma
nipulations. Language is a device employed by people to illustrate their thoughts,
but that does not mean that it could be applied any way people would like it to
be applied. Stereotypically-formed messages, considered to be one (out of many)
form of messages, have to be based upon certain special constructions inherently
existing within the structure of language and can appear up to the moment these
language structures allow them to appear. The principal aim of this paper was to
turn one’s attention to the problem which, as it seems, has remained (temporarily)
neglected. It is hoped further studies on the way various philosophical concepts
regulating human earthly existence and/or forms of producing human communi
cation (stereotypical approach included) will follow.
Bibliography:
DAMASIO, A.R.,, 1999, Decartes’ Error; Emotions, Reason and the Human
Brain [‘Błąd Kartezjusza. Emocje, rozum i ludzki mózg’], (Polish translation by:
M. Karpiński), Dom Wydawniczy REBIS : Poznań,;
DUFOUR, R, & J. F. KROLL, 1995, ‘Matching Words to Concepts in Two
Languages. A Test on the Concept Mediation Model of Bilingual Representation’,
[in:] Memory and Cognition, 23, 66 – 80;
FISIAK, J (ed.), 1993, Słownik Idiomów Angielskich (‘Dictionary of English
Idioms’), Polska O�cyna Wydawnicza BGW : Warszawa;
KOPALIŃSKI, W., 1990, Słownik wyrazów obcych i zwrotów obcojęzycznych
(”Dictionary of Foreign Words and Expressions’), PWN: Warszawa;
LAKOFF, G., M. JOHNSON, 1980, Metaphors We Live By, University of Chi
cago Press :Chicago;
LEPAGE, R.B., A. TABOURET-KELLER, 1982, ‘Models and Stereotypes of
Ethnicity and of Language’ [in:] Journal of Multilingual and Multicultural Devel
opment, 3, 161-192;
PUTNAM, H., 1975, “The Meaning of ‘Meaning’” [in:] Gunderson. K. (ed.)
Language, Mind, and Knowledge, Minnesota, 131-191;
WITTGENSTEIN, L., 1958, Philosophical Investigations, Basil Blackwell,
Oxford, Macmillan Co. New York, (Polish translation: “Dociekania �lozo�czne”,
PWN, Warszawa, 1997);
ZINKEN, J., 2004, ‘Metaphors, Stereotypes and the Linguistic Picture of the
World: Impulses from teh Ethnolinguistic School of Lublin’ [in:] Journal of Mul
tilingual and Multicultural Development, 115-136; (internet version: metaphorik.
de 076/2004);
Василий Сенкевич
ПЕРЕВОДЧЕСКАЯ КОМПЕТЕНЦИЯ И ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЕ
ТРУДНОСТИ ПЕРЕВОДА
1.0. Востребованную при переводе текста компетенцию переводчика не
следует смешивать с его знаниями. В широком смысле компетентностью на
зывается осведомленность человека – владение им известной информаци
ей, его информированность. (Ср.: Я знаю,
что
… (знание), но: Мне известно,
как
… (компетенция).
Всякая компетенция, в отличие от знания, является номинативно ориентиро
ванной. Вопрос «Что это?!» имеет предметно-познавательный функциональный
характер: «Это стул – на нем сидят, это стол – за ним едят» и т.п. Человек видит
в предмете средство, служащее для выполнения определённой функции. Во
прос «Как это называется?» не направлен на познание и предусматривает ту или
иную специальную компетенцию. В области компетенции мир не концептуали
зируется (отражается) сознанием, а воспринимается, эмпирически сегментиру
ясь («часть – целое») и абстрактно осмысливаясь в тех или иных категориях.
Знания – для всех, компетенция – для посвящённых (в дела, в тайны и
т.п.). Так, все знают, ч т о такое топор и молоток и для чего они служат. Однако
далеко не всем известно, к а к называются отдельные части этих инструмен
тов – топор: обух, топорище, хвост, пятка, лезвие клина, носок, клин, головка,
боковая стенка головки; молоток: носок, ручка, квадратный боёк, головка руч
ки, скос. В отличие от знания, компетенция обладает выразительной прагма
тической ориентацией. Можно быть компетентным в делах, решение вопроса
зависит от того, находится ли он в компетенции того, кто его решает.
1.1 Переводческая компетенция (и компетентность) проявляется в способ
ности переводчика понимать переводимый текст, переосмысливать его на
языке перевода и продуцировать конечный продукта перевода – переведен
ный текст-транслятив. Реализация названных способностей связана как с ма
стерством переводчика, так и с теми объективными трудностями, которые
встают на его пути и ограничивают переводимость текста.
Вопрос о переводимости не встаёт при переводе дискурсивной речи. В
этом случае переводчик действует как трансформатор, преобразовывая пра
вильные словоформы одного языка в соответствующие словоформы другого
языка. В принципе, каждой лексической или грамматической форме одного
языка можно подобрать равнозначное соответствие в системе другого языка.
В полной мере вопрос о переводимости встаёт при переводе текста – вмести
лища смысла и эмпирического опыта человечества. Смысловое перевыраже
ние называется трансляцией – переводчик выступает в качестве транслятора.
1.2 Трудности перевода текста связаны с рядом культурологических и
лингвистических ограничений. Способность преодолевать подобные труд
ности является свидетельством профессиональной компетентности перевод
чика, главной составляющей которой выступает опыт – серия стандартных
или нестандартных (беспрецедентных) ситуаций.
1.2.1 Культурные ограничения возникают в связи с разницей в культуре на
родов. Переводчик стоит перед необходимостью транслировать в другой язык
названия реалий материальной и духовной культуры того или иного народа
(типа рус. щи, тюря, дом Советов, пол. naleśniki, żurek и т.п.). Реалия – не про
сто некий предмет или явление, это элемент иной культуры, отсутствующий в
принимающей культуре, символ иной жизни.
Главной чертой реалии является ее специфическая культурная коннота
ция. Коннотативный ореол номинации свидетельствуется тем впечатлением,
которое производит её произношение на реципиента. Несомненно, что даже
в одном и том же языке впечатление от восприятия одного и того же имени-
названия у разных людей будет неодинаковым. Тем более разным будет по
добное впечатление, когда речь идёт о носителях разных языков. «Русский
волк, – замечает А.Рязанов, – рывок, стремление вперёд, которое заканчива
ется клацаньем зубов, украинский вовк сытый и одетый в тёплый кожушок,
польский wilk режет свинью, а белорусский воўк воет». [Разанаў 1983: 157]
Черёмуха и грач – ничем не примечательны детали живой природы: первая
«род деревьев и кустарников», которые «дико растут в Сев. Америке, Европе
и Азии», и второй – «птица сем. вороновых», которая «встречается в Европе
и Азии» (МАС). Названные реалии имеют широкий ареал распространения.
Однако дело во впечатлении, связанном у русского человека с черёмухой
(разгар весны) и грачом (предчувствие весны), одно упоминание о которых
заставляет ускоренно биться каждое русское сердце. [Васева 1976: 61]
Связанные с номинацией разные впечатления являются следствием разно
го эпирического опыта носителей языков. Разный «вкус» и «запах» и создаёт
специфический культурный ореал номинации. Фактически каждая номина
ция обладает собственной специфической коннотативной окраской, которую
необходимо уловить переводчику при трансляции её на другой язык. Так, ре
ферентным эквивалентом белорусской бульбы является пол. ziemniaki, bulwa
(обл.), рус. картофель, укр. картопля. Однако коннотативный ореол у бульбы
значительно богаче. Как и всякое референтное название бел. бульба обладает
своего рода «генетической памятью» –напоминает о тех контекстах, где оно
употребляется. Достаточно вспомнить хотя бы одноименные белорусскую
песню и танец, многие пословицы и поговорки о «другім хлебе» для белоруса,
целое «созвездие» родственных дериватов: бульбачка, бульбоўнік, бульбаш,
бульбянішча, бульбяны, бульбіна... (ТСБМ). Несомненно, что полная замена
бел. бульба польскими ziemniaki, bulwa (обл.), русским картофель, украин
ским картопля невозможна без потери эмоциональной информации – даже
рус. картошка и пол. ziemniaczki – совсем не т о, что бел. бульбачка.
Вопрос заключается не в том, можно или нельзя перевести реалию, а в
том как передать её так, чтобы иностранцу стала доступной её специфиче
ская культурная коннотация. В арсенале переводческой компетенции должны
быть приёмы трансляции экзотических реалий в другой язык. Современной
переводческой практикой подобные приёмы выработаны. а) транскрипции
и транслитерации – заимствования звукового (транскрипция) или графиче
ского (транслитерация) облика слова: рус. пельмени – англ. pelmens, нем.
Bundestag – рус. бундестаг, пол.: nałeśniki – рус. налесники; б) калькирова
ние – заимствование путем буквального перевода (ср.: рус. небоскреб, англ.
skyscraper, нем. Wolkenkratzer, пол. drapacz chmur); г) замена реалии исхо
дного текста, на реалию языка перевода: рус. раб – пол. niewolnik.
1.2.2. Лингвистические ограничения накладываются на перевод в связи
с разницей в способах и приёмах категоризации реальности. Так, в текстах,
принадлежащим разным языкам, употребляются специфические внутрия
зыковые деривационные эквиваленты – (типа бомж, АК; автор «Войны и
мира», праздник влюблённых) и т.п. Кроме осведомленности в реалиях иных
культур, переводчик должен быть компетентен в механизмах внутриязыко
вой деривации. К внутриязыковым деривационным механизмам принадле
жат редукция и перифраза.
1.2.2.1. Переводческая компетентность оказывается востребованной при
переводе редуцированных номинаций типа рус. ДК, ЗАГС, б/у; пол. РKA,
PAN, PKP, PRS, AGD и т.п. Аббревиатуры – это удобные в применении номи
нативные единицы, краткие формулы речи, принадлежащие «корпусу еди
ниц быстрого реагирования».
Понимание смысла редуцированной единицы возможно при одном обсто
ятельстве – должна быть не утрачена деривационная связь с той единицей,
от которой она произошла. Так, можно говорить об эквивалентности ини
циальной и полной формулы личности – собственного имени: А.С.Пушкин
~ Александр Сергеевич Пушкин). В языке обычно существуют исходные и
произошедшие (не образованные!) от них номинативные дериваты: Instytut
Neo�lologii ~ IN, AP ~ Akademia Podlaska; Учреждение образования «Брест
ский государственный университет имени А.С.Пушкина» ~ УО «БрГУ им.
А.С.Пушкина»; малая сапёрная лопата ~ мсл; то есть ~ т.е.; улица ~ ул. и т.п.
Известную трудность для переводчика составляет и тот факт, что в каж
дом языке на письме п р и н я т ы собственные законы сокращения (купи
рования) письменной речи. Так, вряд ли для носителей русского языка без
предварительного пояснения станет понятен факт, почему в польскоязычной
письменной традиции после сокращений dr ~ doktor и mgr ~ magisrt в конце
точка не ставится, в то время как в подобных сокращениях принято её ста
вить: prof. ~ profesor.
1.2.2.2. Перифраза как проявление метаморфозы (переиначивания) речи
является приёмом интерпретирующей категоризации мира, употребляемым
в экстенсиональных (именных) контекстах (иначе «контекстах замены рав
ных»). Перефразирование может быть беспрецедентным (собственно периф
раза) и прецедентным (интертекстуальная перифраза).
Беспрецедентная перифраза выражает необычный ракурс восприятия
реалии; в ней звучит позитивная (хвала) или негативная (хула) коннотация
реалии, ср.: картошка ~ второй хлеб, но: кефир ~ испорченное молоко. Пе
рифраза принадлежит спекулятивному (метафизическому) мышлению и
чаще всего употребляется при («игре на повышение»). Несомненно, «акции
референта повышаются», когда применительно к нему употреблена периф
раза: вместо любимая – женщина моей мечты, вместо поэт – соловей нашего
времени: вместо жена – спутница жизни и т.п.
С перифразой переводчик встречается как с фактом вторичной номи
нации.Так, типичная перифраза, требующая переводческой компетенции,
связана с локализацией референта, напр.: Już drżę na myśl, jak medialna siła
dyrektora z Torunia zacznie uświadamiać ogrom zbrodni, jakich na Polakach
dokonali pracownicy służb bezpieczeństwa żydowskiego pochodzenia. (Newsweek,
«Rozmowa sukcesu»).
Обычно в лингвистической литературе перифраза рассматривается как
описательное (неоднокомпонентное) выражение. С нашей точки зрения, пе
рифрастическими следует признать и однокомпонентные дериваты, возни
кающие по субститутивной модели, реализующей смысл «вместо»: руки ~
грабли, нос ~ рубильник, голова ~ арбуз, ноги ~ оглобли, дом ~ конура, по
стель ~ берлога и т.п. В речи: Nagle ów «kurnik» częstochowski wydał mu się
olbrzymią górą bronioną przez tytana, a sam sobie wydał się jenieral małym… (H.
Sienkiewicz, «Potop»).
Прецедентное перифразирование наблюдаеся в фактах интертекстуальной
деривации, смысл которых постигается на фоне исходных выражений. Так,
один из спектаклей Кристины Янды называется «Ucho, gardło, nóż». (Ср.: Ухо,
горло, нос – компетенция отоларинголога). Деривационную базу прецедент
ных перифраз в русском языке составляют: известные имена и фамилии; ви
доизмененные высказывания ученых, политиков, деятелей культуры; цитаты
из известных стихотворных и прозаических произведений; пословицы и по
говорки, крылатые выражения; названия известных произведений; названия
кинофильмов и афористические высказывания любимых героев; названия
живописных полотен, скульптур и других произведений искусства; библеиз
мы (факты, имена, фразы из Ветхого и Нового Заветов); элементы рекламы;
названия телевизионных игр; исторические события [Сенкевич 2007: 168].
Итак, переводческая компетенция как доминирующее понятие теории
перевода принадлежит информатике речи и оказывается востребованной при
переводе текста в связи с преодолением как культурологических, так и соб
ственно лингвистических трудностей.
Библиография:
1. Сенкевич В. И. Экстенсиональные и интенсиональные аспекты фразео
логии: фразеологизм и перифраза: материалы IV Междунар. конф. «Славян
ская фразеология в ареальном, историческом и этнокультурном аспектах».
Гомель, 2007, с. 167–171.
2. Васева Ив. Отново за реалиите / Ив.Васева // Език и литература. 1976,
4, с. 67–75.
3. Разанаў А. Нататкі на дубовых лістах // Вобраз-83. Мінск, 1983, с.
151–163.
Arkadiusz Dudziak
STEREOTYPES AND NATIONAL VALUES IN AN INTERCULTURAL
ADVERTISING DISCOURSE. A CASE STUDY: SLAVONIC CAMPAIGNS
OF DANONE’S ACTIMEL BRAND
Preliminary Remarks
In social psychology a stereotype is recognised as generalising characteristics
assigned to all representatives of a speci�c group, regardless of the actual differ
ences among its individual members [Aronson, Wilson, Akert 1997:
543-544, 684].
A phenomenon of stereotypization is also related to simpli�cations in the way
the
world is perceived [Aronson, Wilson, Akert 1997: 544]. In particular, it ap
plies to advertising communication in which senders of messages build and direct
emotions of recipients towards the presented contents on the basis of non-objective
knowledge or oversimpli�ed beliefs. Images of the world created in advertising
propagate stereotypes by presenting sets of views that relate to speci�c life situa
tions or certain categories of people. Those situations from the advertising’s world
include circumstances that are commonly known and experienced every day, with
which a recipient of messages may identify. Whereas stereotype judgments about
categories of people concern creation of message characters. There are two types
of emotions stirred up in recipients of advertising. First one relates to beliefs that
recipients act more reasonably than �gures in commercials since as a result of a
speci�c promotional and advertising offer (of
using products or certain services)
they shall avoid speci�c problems. Second type is represented by emotions relating
to judgements that because of consumer decisions recipients shall become similar
to advertising characters – owing to their believing that they shall attain a level of
social prestige like them, their professional, family or personal success, satisfaction
with life, pleasures, health, �tness, beauty, etc. As an element of the media culture
advertising affects values, attitudes and motivation of its recipients. As noted by
Agnieszka Ogonowska, “advertising affects the person’s axiological system (the
cherished values, ideals, and their hierarchy) […]. »Possession« […] of goods […]
de�nes man’s identity as an individual that belongs to speci�c social and cultural
sphere” [Ogonowska 2001: 142].
Within the Internet users there is an intercultural transmission of values and
patterns. Based on the analysis of advertising within the marketing efforts under
taken for the same brand in various national campaigns the following detailed re
search issues may be de�ned:
What trends dominated creation of the world’s visions for the purposes of
national promotional and advertising campaigns?
What stereotypes were disseminated in advertising campaigns?
What anthropological situations were re�ected in advertising spots?
What tones of advertising rhetoric were used?
What patterns of culture were disseminated in advertising?
Is there a similarity of advertising communication in the selected coun
tries?
Are the cultures of speci�c countries characterised by the community of
values?
Results of the Study
For the purpose of this paper the randomly selected audiovisual commercials
of Danone that were distributed under national campaigns of the Actimel brand
and constitute messages in intercultural communication among the users of the
YouTube service have been investigated using quality analysis. The table below
summarises the stereotype impressions disseminated in commercials and rhetoric
inventions applied for the need of creating a vision of the world and persuasive ap
peal on target groups.
Table
Stereotypes in Slovak, Czech and Polish advertising campaigns
of Actimel product
Type of
“Wiseman”
Tatra meteo-
health, power, full
Young
advertising’s
closet. Another
organism’s
Young
commercial’s
the advertising target
commercial spot’s
presenting vitality,
as commercial’s
“Wiseman”
message proponent’s
offer; informing
Commercial’s main
grandpa’s example,
product. The
drinking Actimel.
a) Adoption of an
spot’s characters
product’s ef�cacy:
health, vitality, a good
Young
The commercial’s
commercial’s main
snow, roller-skating.
and happy family.
Young
Actor Andrzej
empathy, kindness in
Young
mother,
Traveller and
Wojciechowska
11.02.2009].
11.02.2009].
e http://pl.youtube.com/watch?v RbBh_dVB2aY&NR 1 [retrevied: 11.02.2009].
f http://pl.youtube.com/watch?v v9Oud9aBY4A [retrevied: 11.02.2009].
g http://pl.youtube.com/watch?v IerftQK9jRY&NR 1 [retrevied: 11.02.2009].
h http://www.dailymotion.pl/relevance/search/actimel/video/x3y9ex_actimel-2008_ads
[retrevied: 11.02.2009].
http://www.dailymotion.pl/relevance/search/actimel/video/x6zp9n_actimel-andrzej-
zielinski-2008-rekl_fun [retrevied: 11.02.2009].
http://www.dailymotion.pl/related/x3icva_actimel_fun/video/x3id6s_actimel-martyna-
wojciechowska-2_fun?from rss [retrevied: 11.02.2009].
Source: prepared by the author on the basis of resources taken from the You Tube
In Slavonic advertising campaigns of Actimel there were persuasive messages
created the purpose of which was to in�uence attitudes (obtaining possibly perma
nent product assessments by consumers) through a cognitive component, i.e. an im
pact of strong arguments. Persuasion of Polish advertising campaigns of the brand
was primarily based on activating the central persuasion strategy while referring to
the following arguments:
persuading that consuming Actimel is of major personal importance since the
product supports the body’s immune system;
suggesting that the issue directly affects every one who cherishes life activities,
health, good stamina – both own and that of the dearest;
justifying that usage of the product results in importance consequences for ev
ery day life.
Advertising in�uencing done centrally was accompanied by activating a periph
eral persuasion strategy – the Actimel campaigns attempted to develop attitudes
also through referring to emotions. An effort was made to associate the product
with feelings like: family love, warmth, social kindness in general.
The cognitive component of persuasion in the Slavonic commercials of Actimel
was presented in referrals to values. As Jadwiga Puzynina says “values felt (in other
words: emotional experience of values) manifest themselves through utterances or
non-verbal emotive behaviour” [Puzynina 1992: 30]. Only the subject of values has
the knowledge of recognised values. Hence, advertising recipients make conclu
sions about recognised values from behaviour of a
speci�c subject, i.e. the character
(actor) in the commercial [Puzynina 1992: 30].
Persuasive strategies in the Slavonic commercials used assumptions of identi
fying the target groups with the anthropological situations presented in the spots
and cultural models in the created visions of the world. Pursuant to the advertising
mechanism “there are [...] needs released relating to belonging to a certain social
group (building one’s own social identity). I desire something that everybody de
sires who I identify with or who is an authority for me. I am not to desire something
else, something that I should not desire because of my socio-psychological traits”
[Ogonowska 2001: 146-147].
In the Actimel national campaigns staged in Poland, Czech and Slovakia ad
ditionally family values were promoted, along with the presented product, based
on the feeling of community and responsibility for the dearest which was a major
advantage of the commercials as elements creating media culture and shaping the
axiological awareness of modern recipients.
Because of a controversy in using violence in the rhetoric invention in the Russian
campaign of Actimel, the commercial spots available for an intercultural community of
the Internet users on YouTube were subject to separate quality analysis. The table below
shows disseminated stereotypes and applied models of in�uencing target groups.
Table 2
Stereotypes in Russian commercials of Actimel
Type
Young active
A voice over
organism in �ghting
consuming Actimel.
Man’s
A couple of young
rink. However,
lacks energy. This is
vital energy. The
persuasive effect is
drinking Actimel.
a) Type of
b) Type of a
a) The commercial’s
slow, not coping
impression of a
bitter,
b) The response of
A controversial
(disharmony,
effects)d. The
“Live Through Till
39
IVe
large corporation.
Unexpectedly, he
daily life)f. The
“Live Through Till
a) Type of a
b) Type of an
a) The commercial’s
b) An unassertive
the girl’s telephone
scream heard off
character.
A risky marketing
a comical effect by
the girl. The
“Live Through Till
a http://pl.youtube.com/watch?v RNT4EQcUtsI&NR 1 [retrevied: 11.02.2009].
b http://pl.youtube.com/watch?v oD_2IN0HYaI&feature related [retrevied:
11.02.2009].
11.02.2009].
e http://pl.youtube.com/watch?v 7axmjC0vf6s [retrevied: 11.02.2009].
11.02.2009].
Source: prepared by the author on the basis of resources taken from the You Tube
The Russian spots with the Actimel brand raise concern about a peculiar market
ing approach that consists in using the motifs of aggression and violence in anthro
pological situations of the commercial characters shown. Agnieszka Ogonowska
stated: “Apart from its physical dimension violence also has a psycho-social as
pect. Although the �rst is manifested in in�icting personal injuries and showing the
whole act, the second is related to in�uencing the system of the person’s beliefs and
values without her knowing about it or when the person is not fully aware of such
in�uence” [Ogonowska 2001: 140]. The quoted observations seem to correspond to
the
situation of recipients both on the Russian market, and among a broader spec
trum of the
Internet viewers – persons who are interested in advertising messages
placed on the
YouTube.
The Russian Actimel spots seem to be controversial, given the role of the com
mercial as a
social institution within the traditional European socio-cultural con
text. In the opinion of Agnieszka Ogonowska “in social sciences institutions are
treated as social control tools that allow satisfaction of various needs at the same
time taking repressive measures against undesired behaviour. They play the role of
»objective controls« the task of which is not only to maintain behaviour of members
of a speci�c social group within the framework of existing standards, duties and
established patterns, but to reward desired behaviour, too, also in terms of good of
the entire society. Institutions allow satisfaction of individual needs under control,
within social relations, in other words in such way to limit individuals’ arbitrariness
that would threaten the existence and functioning of society and which would break
up the internal cohesion of the community. Behaviour that stays within patterns and
ideals that prevail in a given socio-cultural context is stigmatised and face sanctions
having various forms of formality” [Ogonowska 2001: 143]. However, the Russian
Actimel commercials aired in the campaign with a
marketing slogan of “Living
Through Till Holiday” did not repress any aberrant behaviour, and what is even
more, they alluded to their comical nature within the ethnic culture instead.
The Russian Actimel commercials presented a stereotype scheme of companies
employing white-collar workers. Thus a picture of corporate life was created that is
excessively simpli�ed, not re�ecting an objective reality. By suggesting universality
of the occurrence of threats at places of work (due to unexpected aggressiveness of
other fellow employees) the
Russian commercials transmitted a negative emotional
load, thus creating appearances of
truth, and they also disseminated a stereotyped
vision of the reality with a dominant feature of constant threat.
A potentially adverse impact of the Russian commercials of Actimel on the in
ternational viewers among YouTube users stems from the fact that stereotypes dis
seminated in the spots shape impressions about a given national culture. Culture – as
stated by Geert Hofstede – is “programming of the mind”, i.e. patterns of thinking,
feeling, and behaving as formed by a social environment in which man stays and
where he acquires life experiences [Hofstede 2000: 38-39]. The personality of recipi
ents of the Russian commercials crammed under the slogan reading “Live Through
Till Holiday” is, among others, formed by experiencing the media contents, as well
as resulting from an “impact of collective programming” [Hofstede 2000: 41]. Hence,
there is a danger of an adverse in�uence of advertising messages, e.g. on children or
young people seeing the commercial spots of the said campaign.
Furthermore, stereotype situations of aggression within a social group of of�ce
employees, developed by the creators of the Actimel advertising campaign, may
be transmitted by an intercultural community of the Internet users over the entire
Russian culture, distorting its actual character and damaging its international im
age in the global cultural space of modern media. National indicators are used to
characterise social systems. Hofstede remarked that “social systems are not built
with a thought of unique members of
given societies, but rather with a thought of
values dominant among the majority of population” [Hofstede 2000:
364]. Although
the Russian characters appearing in the commercial spots of the “Live Through Till
Holiday” series are �ctitious, however, they “exemplify certain features particularly
valued in a given culture and thus constituting a type of model behaviour” [Hofst
ede 2000: 43]. Henceforth, the recipients of the Russian Actimel spots may seem to
believe that aggression at the place of work constitutes a cultural denominator – a
routine model of behaviour characteristic for Russian corporations. In the opinion of
Hofstede “what people do with their feelings, how they express their fear and joy, as
well as how they perceive the reality, is modi�ed by culture” [Hofstede 2000: 41].
The Russian commercials disseminating violence as a model of social func
tioning con�rm existence of cultural problems common to any community in the
world, such as: continuance of social inequalities, the quality of relations between
an individual and a group, concepts of masculinity and femininity, the ways of
solving con�icts, controlling aggression or expressing emotions [Hofstede 2000:
50]. As presented in the commercials visions of the world create a circle of negative
values: rejection of dialogue as a way of solving con�icts, renouncing social com
munication, attaining goals by resorting to violence. The Russian spots of Actimel
promote the culture of violence as a pattern of thinking and way of acting, since the
components of culture include, among others, values and standards that affect col
lective and individual identity and specify the framework of socially accepted be
haviour [Patrzałek 2004: 14-15]. Implications of the said commercials are contrary
to the modern axiological model established on the foundation of global values
that among others include: moderation, following the road of compromise, ability
to adjust, prudence (cautiousness), tolerance towards others, maintaining harmony
in relations with others, solidarity with others, having friends, being trustworthy,
satisfaction with one’s own life situation, patience, kindness, goodness (forgiving,
compassion), sense of righteousness and justice, caring about a harmonious family
life, setting noble and right goals in life [Hofstede 2000: 245-249]. The message of
the Russian audiovisual spots in the “Live Through Till Holiday” series available
to the international community of the Internet users in the YouTube service, pro
motes an attitude of joking about unassertiveness and aggression, also acceptance
of destruction and violence as well as passiveness towards deviant behaviour in or
ganisational cultures of modern corporations or institutions. It thus positions itself
in opposition to the ideas promoted in the modern world of renouncing violence in
solving con�icts or the ideas of “globalising solidarity”. As Andrzej Flis observed,
“a political and economic regime of modern societies [...] requires not so much pas
sive obedience of citizens, but rather active and voluntary co-operation of a multi
tude of specialised individuals and professional groups” [Flis 2005: 28].
As used in the Russian campaigns of the “Live Through Till Holiday” series
rhetoric invention is contrary to the trends in audiovisual advertising of re-updating
an archetypal motif of transforming Chaos into Cosmos. Such archaic trend to re
build the world order, introduce some structure, to follow the reasonable principle
of Logos – known in mythological systems, literature, theatre – has hitherto domi
nated the media culture in such artefacts as a feature �lm, �lm adaptations of works
of literature, plays or audiovisual advertising.
Bibliography:
Aronson, E., Wilson, T. D., Akert, R. M. (1997). Psychologia społeczna. Serce i
umysł. Poznań: Wydawnictwo Zysk i S-ka.
Flis, A. (2005). Czego się Zachód nauczył od Wschodu. [In:] J. Danecki, A.
Flis (Eds.), Wartości Wschodu i wartości Zachodu. Spotkania cywilizacji. Kraków:
Universitas.
Gołaszewska, M. (1990). Istota i istnienie wartości. Studium o wartościach este
tycznych na tle sytuacji aksjologicznej. Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Nau
kowe.
Hofstede, G. (2000). Kultury i organizacje. Zaprogramowanie umysłu. War
szawa: Polskie Wydawnictwo Ekonomiczne.
Ogonowska, A. (2001). Przemoc w reklamie. Rzecz o represyjnym charakterze
reklamy. [In:] E. Wilk (Ed.), Przemoc ikoniczna czy „nowa widzialność”?. Kato
wice: Wydawnictwo Uniwersytetu Śląskiego.
Patrzałek, W. (2004). Czynniki kulturowe wpływające na zachowania kon
sumenckie. [In:] W. Patrzałek (Ed.), Kulturowe determinanty zachowań kon
sumenckich. Wrocław: Wydawnictwo Uniwersytetu Wrocławskiego.
Puzynina, J. (1992). Język wartości. Warszawa: Wydawnictwo Naukowe
PWN.
Schaff, A. (1981). Stereotypy a działanie ludzkie. Warszawa: Książka i Wiedza.
Grażyna Pietruszewska-Kobiela
CZYTANIE EUROPEJSKIEGO STEREOTYPU SPOŁECZNEGO
PRZEZ PRYZMAT DOŚWIADCZEŃ SPOŁECZEŃSTWA TOTALITARNEGO.
HOLENDERSKA UTOPIA W ŚWIETLE TEKSTÓW Z. HERBERTA
Podróżnicy konfrontują swoje wyobrażenia i oczekiwania dotyczące nowego
obszaru z tym, z czym stykają się realnie, doświadczają wrażeń związanych z pow
staniem napięć międzykulturowych [Pomorski 2006, 63-67, 355-359], zestawiają
swoje doświadczenia z istniejącymi stereotypami, dokonują ich mody�kacji lub
je umacniają. Tego rodzaju sytuacje były udziałem Herberta, którego kontakty
ze światem naznaczało odkrywanie obszarów mało znanych, uznawanych za
nieinteresujące. Pisarz zajmował się rozpoznawaniem tego, co uchodziło za do
brze poznane, przeprowadzał je w inny sposób niż nakazywała tradycja, szukał
nieo�cjalności, drążył tajemnice. Kontakt z Holandią, którego efektem stały się
eseje – apokryfy, szkice obejmuje ogląd ogólny, panoramiczny, będący wstępem
do śledzenia wybranych detali, dalszych planów, których interpretacja wynika z
odpowiedniego przygotowania podróżnika – sięgającego do różnorodnych źródeł
wiedzy. Stereotypy należą do świata umysłu, są wytworem obserwacji, wyobrażeń,
emocji, pochodzą z życia społecznego, codziennego, są utrwalane i jednocześnie
zmieniane przez literaturę [Tokarz 2003, 162]. Herbertowe wypowiedzi na temat
malarstwa holenderskiego zawierają opis malowidła, informacje dotyczące kraju,
epoki, życia twórcy (w którym tropione są nieznane zdarzenia i niezauważane
wcześniej cechy charakteru). Dzieło i autor osadzeni zostają w różnych konteks
tach – jednym z nich jest czas Holandii złotego wieku, drugim czas współczesny
eseiście. Połączenie tych planów pozwala na oddanie złożonych procesów poznaw
czych, polegających na nakładaniu się i przenikaniu wrażeń, sądów własnych - za
trzymanych w pamięci - i sądów stereotypowych, utrwalonych przez wielowiekową
tradycję widzenia XVII wiecznej sztuki holenderskiej. Tak powołana zostaje struk
tura palimpsestowa, poprzez warstwę najtrwalszych wyobrażeń przezierają niekon
wencjonalne dygresje. Przeszłość związana z historią kraju i z czasem powstania
płócien nakłada się na przeszłość wrażeń eseisty, teraźniejszość – związana ze
współczesną recepcją dzieł nakłada się na re�eksje autora, przeszłość nieustannie
miesza się z teraźniejszością [Poprzęcka 2003, 97 – 98], stereotypowe widzenie
sztuki i życia społecznego przeplata się z innowacyjną interpretacją. Eseje należy
postrzegać jako zapis sytuacji hermeneutycznej, w której uwidacznia się interpre
tacja przekazów z przeszłości, a w jej efekcie następuje połączenie horyzontów
myślowych minionych epok i współczesnych podmiotowi poznającemu tajemnice
obrazu i drugie, mniej o�cjalne, oblicze Holandii. P o d r ó ż n i c z a k s i ą ż k a
[Herbert 2000] jest dowodem zainteresowania tym, co uchodziło za dobrze roz
poznane i dość oczywiste – jak np. płótna małych mistrzów – cyzelatorów drobiaz
gów tworzących martwe natury, sceny rodzajowe, pejzaże. Eseista śledząc ciemne
tło malowidła - skrywające tajemnice, zagłębiając się w społecznych kwestiach, po
zornie dalszoplanowych - przełamuje europejski stereotyp XVII wiecznej Holandii,
postrzeganej jako państwo spokoju, ładu, sprawiedliwości, trwałego dostatku, umi
aru. Mit Holandii złotego wieku jest efektem upowszechnienia projekcji rodzimych
historiografów, którzy w XVII stuleciu upatrywali czasów największej świetności
swego państwa [Rosalez-Rodriguez 2008, 15]. Sztuka miała być demonstracją
panowania nowego państwa nad podległym terytorium, wyrażała ostentacyjnie nac
jonalno-patriotyczne poczucie - jesteśmy u siebie [Ziemba 2005, 324]. Takie nastroje
rejestrowały pejzaże traktowane jako przejaw geogra�i patriotycznej. Malowidła
zapisywały poszukiwania nowej ikonosfery, czemu towarzyszyły różne ekspery
menty wynikające z potrzeby oddania ducha nowego społeczeństwa, topogra�i,
historii, obyczajowej narodowości. W tym okresie sztuka i cywilizacja stanowią
pole eksperymentów oddających pełną napięcia grę między potrzebą nawiązania do
tradycji, a koniecznością wykreowania nowych konwencji, pojmowanych jako naro
dowe. Tworzą się nowe obszary wyobrażeń dotyczących jednostki i zbiorowości,
powstaje pojęcie zadomowienia, bycia u siebie, oscylujące między zamknięciem
a ksenią, między niechęcią a gościnnością. Powszechne staje się wyobrażenie
o kraju jako o zamkniętym ogrodzie płodności i dobrobytu [Ziemba 2005, 13],
rodzi się również zatrważające zjawisko tulipomanii. Powstanie nowego państwa
i nowej sztuki, która często podporządkowana była ideologii politycznej i służyła
budowaniu holenderskiego etosu, zaowocowało – zdaniem Fromentina [1956, 95],
którego wypowiedzi znane były Herbertowi, pojawieniem się ostatniej z wiel
kich szkół artystycznych, najbardziej rozpoznawalnych, określanych jako szkoła
holenderska. Za wyróżniki mentalności holenderskiej uznawano wtedy prostotę,
surowość obyczajową, rozsądek, pragmatyzm, przyziemność, zamiłowanie do
porządku, uczciwość. Oddawanie ducha tych cech w wypowiedziach artystycznych
spowodowało przypisanie sztuce następujących walorów: antymeta�zyczności,
aintelektualności, realistyczności, rodzajowości, naiwności. Na tej drodze doszło
do wzmocnienia jednego z najtrwalszych stereotypów związanych z postrzeganiem
Holandii – mieszczańskiej idylli [Rosalez-Rodriguez 2008, 11]. Mieszczański etos,
protestancka etyka stały się fundamentem Heglowskiego stereotypu n i e d z i e l i ż
y c i a [Hegel 1966, 150 – 151]. Goethe, Hegel, Fromentin traktowali sztukę jako por
tret własny Holendrów i kraju, upowszechniając przekonanie, że malarstwo jest pros
tym, bezpośrednim naśladowaniem natury, świata, ludzi, codziennego życia, przed
miotów – pogląd ten spotkać można i dziś [Ziemba 2005, 17]. Stereotypowy, jasny
obraz egzystencji przełamało znacznie wiarygodniejsze, ciemne oblicze Holandii,
negatyw kraju złotego wieku, widoczny w twórczość Rembrandta - niwelującego
drapieżnością sielskość wizji małych mistrzów [Rosalez-Rodriguez 2008, 11]. Es
eista wielokrotnie sugerował istnienie niejawnego życia Holandii, poznawanie Verre
przyniosło taką re�eksję: ,,Wygląda to tak, jakby miasteczko dotknęła epidemia,
ale cały dramat został starannie ukryty, o�ary usunięto poza łudzące dekoracje
idylli’’[Herbert 2000, 9]. Polemizował z powierzchownością Fromentina, twierdząc,
że romantyczny pan snuje rozważania o rzeczach wzniosłych – historii, pięknie, ale
nie gwarantuje poznania prawdy, odnotował: ,, (...) wędrówki okażą się jałowe, jeśli
nie uda mi się dotrzeć do interioru – wnętrza Holandii nietkniętego ludzką ręką’’
[Herbert 2000, 11].
W zapisie wrażeń dotyczących zetknięcia się z krajobrazem, historią,
polityką, sztuką, nauką i codziennym życiem Holandii widoczne jest odniesienie
i przywołanie licznych stereotypów związanych z tym krajem. Pro�le dyskrypty
wne narodów wykazują, że w modelu opisu za pierwszoplanowe cechy Holendrów,
Polacy uznają: bogactwo, gospodarność, pracowitość, czystość, kulturalność,
oszczędność, przedsiębiorczość, nowoczesność, upodobanie do porządku,
inteligencję [Błuszkowski 2003, 255]. Pisarz odwoływał się najczęściej do
pracowitości, czystości, gospodarności, bogactwa, jednak zwykle doprowadzał do
ich zaprzeczenia, np. sielankowy obraz ,,niedzieli życia’’ zderzony został z dygresją
narratora opowiadającego o tym, jak to dowódca łodzi przywrócił marynarzom
poczucie moralnego ładu, ,,(...) stawiając przed nimi jasny obraz cywilizacji, której
fundamentem są – jadło, pieniądz, drewniany słup z poprzeczną belką u szczytu’’
[Herbert 2000, 116].
Postępowanie autora odwoływało się do prawidłowości powiązanych z funkc
jonowaniem stereotypu, bowiem znamienną cechą stereotypu związanego z
postrzeganiem innego jest zebranie różnego rodzaju osadów, sedymentacji i jednoc
zesne otwarcie na włączenie nowych elementów, a także złożoność, różnorodność,
niespójność, wewnętrzne sprzeczności, nielogiczności, nieuporządkowanie
[Bokszański 1997, 82]. Stereotyp ma złożoną strukturę, jest przywołaniem cech na
jbardziej rozpowszechnionych, lecz polega na takim ich wyzyskaniu, które wynika z
przyjętych celów i uwzględnionych kontekstów [Bokszański 1997, 66]. Sprzeczność
cechy przypisywanych Holendrom ujawni się gdy uwzględnimy znajdujące się
poza wymienionymi wcześniej kolejne pro�le znajdujące się na dalszych miejs
cach przywołanej listy, pojawią się wtedy określenia: rozrzutny, niekulturalny,
lekkomyślny, leniwy, bałaganiarski, brudny itp. [Błuszkowski 2003, 255]. Dzięki
temu powstaną zestawienia sprzeczne: gospodarny – rozrzutny; pracowity – leniwy,
czysty – brudny, świadczące o tym, że obraz narodowości ma charakter kolażowy, a
podkreślanie pewnych elementów jest zależne od intencji posługującego się stereo
typem. Stereotypy złotego wieku i niedzieli życia przesłaniały zjawiska, których
odpowiednikiem dla Herberta stało się ciemne tło obrazu, skrywające tajemnicę i
oddające pęknięcia duszy artysty. Esej interpretujący obraz Torrentiusa, podający
nieznane informacje o jego życiu, mówi również o tym, jak zwodnicze może okazać
się przekonanie, że stereotyp jest pełną prawdą, poza którą nie można znaleźć już
nic istotnego. Pisarz wyraźnie podkreśla, że obraz nie mieści się w modelu stylu
holenderskiego i jest zapisem ,,ciemnej strony’’. Zwraca uwagę na rangę tego, co
nieo�cjalne, marginalizowane, a co w miarę upływu czasu zyskuje należną rangę,
przypomina, iż równolegle z szablonem stylu holenderskiego kształtował się jego
antywzorzec. Świadomość istnienia określonego stylu sprawia, że zaczyna on być
odnoszony do tworów ludzkiej działalności, wiązany jest ze sferą wartości, ocen,
tak styl staje się modelem, do którego winni dostosować się twórcy [Kłoskowska
1993, 36 – 37]. Styl stereotypowy jest miarą rzemieślnika, podczas gdy antywzorzec
jest miarą artysty mającego odwagę zbuntować się i wyjść poza granice sztancy.
Jak łatwo jest preparować stereotypy i jak trudno jest je zburzyć mówi fragment:
,,Wiele dzieł sztuki skazano na żywot sekretny i to, co oglądamy w muzeach, gale
riach dostępnych dla wszystkich, jest częścią całego dobytku przeszłości (...) reszta
zimuje w niedostępnych labiryntach’’ [Herbert 2000, 88 –89].
Reinterpretacja stereotypów holenderskich wyrastała z przekonania, że
wersje o�cjalne są mało wiarygodne, są prawdą spreparowaną. Dlatego pisarza
interesowały ukryte fakty i sensy, tym też należy tłumaczyć niezwykłe zaintereso
wanie martwymi naturami, w których doszukiwał się tajemniczych sygnałów,
głęboko osadzonych podtekstów - uznając, że mówią one o sprawach najistot
niejszych [Pietruszewska-Kobiela 2008, 199 – 201]. Na swoistym odczytywaniu
obrazów i ich otoczenia ważył zachodzący stale w obserwatorze proces deszyfracji
utartych opinii, którego motorem była chęć zbliżenia się do prawdy. Eseistyczną
re�eksję wzbogaca zatarcie granic (czasowych, kulturowych, genologicznych),
sprzyjające znamiennemu dla postmodernizmu powstawaniu hybrydowych form
literackich, wyzyskujących znane kody w niekonwencjonalny sposób [Schaff 1981,
11]. Pisarz rozkładał stereotypową wizję za pomocą znamiennych form literack
ich- apokryfu i eseju. Dobór wzorców jest istotny, gdyż pozwalają na zauważenie
obszarów nieo�cjalnych i umożliwiają swobodną formę wypowiedzi. Posiłkując się
świeckim apokryfem przywołał tradycję fabuły wyrastającej z ludzkiej ciekawości,
snującą nieo�cjalne dalsze ciągi o�cjalnych opowieści [Bernacki, Pawlus 2004,
102]. Wypowiedź eseistyczna, stanowiąca najobszerniejszą ramę kompozycyjną,
nawiązuje do postrzegania tej formy jako przejawu intelektualnej wolności osoby
wypowiadającej prawdę o swoich czasach. Herbert, wspominając o powinnościach
pisarza reinterpretującego przeszłość i teraźniejszość twierdził, że postępowanie
takie jest dowodem, iż naród nie stracił pamięci i sumienia [Iłowiecki 1998, 10].
Odwołał się do osiągnięć polskiej eseistyki powojennej wykazując, że jest ona w
służbie prawdy. Apokryf pozwolił na uzupełnienie wątków i pogłębienie portretu
Holandii, dzięki czemu przestała być monolitem, natomiast esej uwolnił żywioł
skojarzeń wynikających z całego doświadczenia kultury [Sendyk 2006, 166]. Tego
rodzaju postępowanie wyrastało z odczucia kryzysu form i języka, [Nycz 1997, 59],
takie zabiegi artystyczne opierają się na zmianach zachodzących w obrębie relacji:
twórczość – rzeczywistość – język – dzieło, a więc uwzględniają czworokąt: pod
miot – język – świat – wypowiedź [Michałowski 2008, 6]. Zjawiska te są widoczne
w prozie Herberta wyzyskującej składniki wypowiedzi różnych form – poczynając
od średniowiecznego apokryfu, po nowoczesny apokryf świecki i nowoczesną
formę eseju, poprzez odnotowanie naiwnego, dosłownego odczytywania sztuki po
wypowiedź zawierającą intelektualne dygresje i uwagi metodologiczne. Wywód
rozpoczyna się od oglądu XVII wiecznego państwa, co stanowi szkielet konstruk
cyjny parabolicznej wypowiedzi o świecie końca XX wieku, w którą wpisane
zostało doświadczenie niewiary w gładki, jasny obraz świata - będące znakiem
postawy człowieka żyjącego w rzeczywistości totalitarnych pozorów, który utracił
wiarę w możliwość zaistnienia społecznej utopii.
Bibliography:
Bernacki, M., Pawlus, M. ( 2004), Słownik gatunków literackich. Bielsko-Biała.
Błuszkowski, J.(2003), Stereotypy narodowe w świadomości Polaków. Studium
socjologiczno – polityczne. Warszawa.
Bokszański, Z. (1997), Stereotypy a kultura. Wrocław
Fromentin, E. (1956), Mistrzowie dawni, Cybis J. (przekł.). Wrocław.
Hegel, G.W.F. (1966), Wykłady o estetyce, t. II, Grabowski J., Landman A.
(przekł.). Warszawa.
Herbert, Z. (2000), Martwa natura z wędzidłem. Warszawa.
Iłowiecki, M. (1998), Zbigniew Herbert. Poczucie powinności(rozmowa), ,,Ty
godnik ASW’’, nr 32, 10 – 11.
Kłoskowska, A. (1993), Stereotypy a rzeczywistość narodowej identy�kacji i
przyswojenia kultury. Warszawa.
Michałowski, P. (2008), Głosy, formy, światy. Warianty poezji nowoczesnej.
Kraków.
Nycz, R. (1997), Język modernizmu. Prelegomena literackie. Wrocław.
Pietruszewska-Kobiela, G. (2008), Po obu stronach martwej natury. Człowiek
przed zwierciadłem sztuki ( O Epilogu Z.Herberta) W: Wiśniewska L. (red.),
Tożsamość i rozdwojenie w perspektywie mitów. Bydgoszcz, 199 – 213.
Pomorski, J.M. (2006), Jak narody porozumiewają się ze sobą w komunikacji
międzykulturowej i komunikowaniu medialnym. Kraków.
Poprzęcka, M. (2003), Obraz pod powiekami W: Poprzęcka M.(red.), Twarzą w
twarz z obrazem. Warszawa, 95 – 132.
Rosalez-Rodriguez, A. (2008), Śladami dawnych mistrzów. Mit Holandii złotego
wieku w dziewiętnastowiecznej kulturze artystycznej. Warszawa.
Schaff, A. (1981), Stereotypy a działanie ludzkie. Warszawa.
Sendyk, R. (2006), Nowoczesny esej – studium historycznej świadomości ga
tunku. Kraków.
Tokarz, B. (2003), Twórca – stereotyp – pro�lowanie, czyli literacka
rzeczywistość alternatywna. W: Bolecki W., Gazda G. (red.), Stereotypy w litera
turze (i tuz obok). Warszawa, 158 – 170.
Ziemba, A. (2005), Gra z widzem w sztuce holenderskiej 1580 – 1660. War
szawa.
ЛИТЕРАТУРА И ПЕЧАТЬ
КАК НОСИТЕЛИ СТЕРЕОТИПОВ
В ПРОШЛОМ И НАСТОЯЩЕМ
Вячеслав Козулин
О СПЕЦИФИКЕ ВОСПРИЯТИЯ РУССКИХ
В ПОЛЬСКОЙ ЛИТЕРАТУРНОЙ ТРАДИЦИИ XVI
В.
Проблема восприятия русских в польской традиции XVI
в. еще мало ис
следована. Конечно, она так или иначе затрагивалась в трудах по русской и
польской истории, например, в работах польского историка К. Валишевского
[1], сочинениях, посвященных русской истории соответствующего периода [с.
2]. Специальных же статей на эту тему нам встретилось только две [3, 4] и
еще несколько статей, посвященных ее более узким или частным аспектам [5,
6, 7, 8]. Между тем, историю взаимовосприятия польского и русского народа
необходимо изучать, для того, чтобы лучше понять истоки их современного
непростого восприятия и, быть может, способствовать его улучшению.
Задача статьи – выявить и осветить на конкретных примерах основные
достаточно противоречивые, тенденции восприятия русских (жителей Мо
сковии прежде всего) в польской традиции XVI
в., то есть до эпохи русской
Смуты. В XVI
в. появляется уже достаточно источников на эту тему, чтобы
можно было сделать вывод о тенденциях. Наше исследование лежит в русле
так называемой имагологии
– уже достаточно распространенного научного
направления, сферой изучения которого являются национальные образы в
литературной и вообще в художественной традиции.
Прежде чем характеризовать тенденции восприятия русских, необходимо
понять, что же собой представляла польская культура конца XV
– XVI
вв.
В Польше это была эпоха Возрождения и гуманизма
– по общему призна
нию «золотой век» польской культуры [9, с. 369]. На польскую культуру это
го времени большое влияние оказывала Италия и папский Рим. Огромную
роль играл латинский язык (на котором писалось большинство сочинений)
и античная традиция. Под влиянием античной этнографии известный поль
ский ученый Матвей Меховский в своем знаменитом «Трактате о двух Сар
матиях» (1517
г.) отождествил поляков с древними сарматами и дистанциро
вал их от «варварского» мира «азиатской Скифии» [см. 10]. Это дало начало
становлению так называемого «сарматизма»
– специфического польского
национального самосознания эпохи Возрождения и раннего Нового време
ни, преимущественно характерного для шляхты [9, с. 374]. Идеи сарматизма
развивали в дальнейшем М. Кромер, М. Стрыйковский, В. Гослицкий. В их
сочинениях поляки все более представали носителями цивилизации в погра
ничном варварском мире. Эти идеи, разумеется, отражались, на восприятии
окружающих народов, в том числе русских. Более того, польские писатели
этой эпохи очень гордились той политической свободой, которая существо
вала в их государстве и в этом справедливо видели признак цивилизации.
Поэтому политическая свобода также была важной мерой в их отношении к
окружающим «варварским» народам.
В связи со всем вышесказанным, а также в связи с напряженными между
народными отношениями, конечно, негативная тенденция в отношении мо
сковитов была очень развита в польской традиции этого времени. Мы при
ведем для ее характеристики лишь несколько самых ярких и показательных
примеров. Начнем с того, что у многих польских писателей, а особенно у поэ
тов XVI
в., московиты отождествляются с античными скифами
– типичными
азиатскими варварами. Хотя М. Меховский ясно указывал, что московиты

народ славянский, а современные «скифы» (точнее, жители древней Скифии
или иначе азиатской Сарматии)
– это, по Меховскому, татары. Но польские
поэты и публицисты в идеологическом пылу готовы были этим пренебречь и
отождествить русских с татарами. Идеология и эмоции (а идеи всегда эмоцио
нальны) заставляют выхватывать самое главное, пренебрегая исторической
точностью и порой даже творя мифы. Действительно, ведь, по сути, по давним
тесным связям, образу правления, нравам русские
– в глазах поляков
– были
чрезвычайно близки татарам. Так почему бы не отождествить их друг с дру
гом и этнографически, связав обоих с античными варварами скифами, проти
вопоставляемыми более цивилизованным сарматам? И московские государи,
как правило, представляются польским писателям сущими азиатскими варва
рами. Так, Ивана Грозного один из публицистов называет «тираном, худшим,
чем Нерон, кормящимся человеческой кровью» [4, с. 253]. Некоторые авторы,
однако, объясняют это тем, что он не принадлежит вполне к русскому народу,
так как его мать
– татарка. И в этом, может быть, заметно лучшее отношение
к русским, чем к татарам. Тем не менее, например, А. Чешельский называет
московитов, как и татар, «враждебным нам народом» [там же].
Противопоставление московитов полякам по линии «деспотизм
– свобода»
особенно ярко выражено у известного проповедника Брестской унии Петра
Скарги. Он писал, обращаясь к соотечественникам: «Граждане Турецкого и
Московского государств, смотрите, какой гнет и тиранию терпят…; не такая
ваша родина: мать она для вас, а не мачеха» [3, с. 144]. Справедливости ради,
следует заметить, что точно так же поляки противопоставляли себе даже ли
товцев, уже давно инкорпорированных в польскую цивилизацию. Например,
С. Ожеховский еще в 1564
г. писал: «Ты, литвин, ходишь в ярме от рождения,
или, как скованная в узде кляча, носишь на хребте своего господина, а я, по
ляк, парю, как орел без привязи, на моей прирожденной свободе, под моим
королем» [цит. по: 8, с. 34].
Следуя исторической логике, не могло быть места в польской традиции
пол
ожительному восприятию московитов
– по крайней мере, в этот период их
сильнейшего соперничества из-за русских земель. Однако культурологическая
логика подсказывает, что народы русский и польский исконно все же очень
близки
– и этнически, и по языку и, как это ни странно, исторически
– хотя
бы по тому факту, что часть древнерусского народа долгое время проживала в
составе Польско-Литовского государства. Кстати, к этим своим русским под
данным поляки относились довольно хорошо, и определенная часть шляхты
была православной, и вообще в Польше в это время (по крайней мере, до за
ключения унии 1596
г.) царила веротерпимость [11, c. 3]. На самом деле, при
меров положительного отношения к московитам в польской традиции можно
найти немало. У поляков, по-видимому, была такая черта, как готовность ин
корпорировать (термин, возникший у них еще со времен польско-литовской
унии 1386
г.) в свою культуру более отсталые варварские культуры, т.
е. бук
вально «втелять» их в свою цивилизацию, сродняться с ними. Такое качество
было в древности свойственно римской культуре. Параллели с Древним Ри
мом напрашиваются даже в факте призвания на польский трон варварского
литовского князя Ягайлы. Точно так же римляне когда-то не чурались иноэт
нических этрусских царей и императоров из варваров. Ведь главным для тех
и других, очевидно, была не национальность, а принятие своей цивилизации,
готовность ей служить и разделять ее ценности. Поэтому многие польские
общественные деятели рассчитывали таким же образом инкорпорировать и
московитов. Тем более, что многие их соплеменники-русские уже давно (вме
сте с Литвой) довольно успешно были инкорпорированы. Другое дело, что эти
деятели сильно ошибались, потому что недопонимали и недооценивали соб
ственных политических амбиций поднимавшегося Московского государства.
В подтверждение сказанного достаточно напомнить, что московские госу
дари не один раз выдвигались в Польше кандидатами на королевский трон. В
1506
г. это был Василий III, сестра которого, Елена, между прочим, была за
мужем за предыдущим польским королем Александром Ягеллоном (причем
в браке сохранила православие) (см. Валишевский, с. 230). В 1573
г. и затем
в 1575
г. кандидатом на польский престол выступал сын Ивана Грозного Фе
дор, причем у было немало сторонников, в основном среди мелкой шляхты,
особенно православной [1, с. 234; 5, с. 411].
Один из самых горячих сторонников Москвы, Петр Мычельский, писал
тогда: «Мы должны призвать на трон никого другого, но московского, который
сердца большого и с большим достатком войну ведет». При этом Мычельский
подчеркивал близость происхождения и языка двух славянских народов. Раз
делял Мычельский и идею инкорпорации более отсталого московского народа
в польскую цивилизацию, отмечая, что царь, «проникнувшись отвращением к
простоте людей своих и их обычаев, полюбит столь благородный народ поль
ский». Другой, анонимный, публицист добавлял к этому, что московит «у нас
или не хотел бы, или не мог бы быть тираном» [4, с. 257; 3, с. 150].
Но царь и поляки говорили на разных языках, совершенно не понимая
друг друга. Например, архиепископ Иаков Уханский, большой приверженец
кандидатуры царя, искренне старался ему помочь, научить его, как нужно
себя вести, прислал ему образцы грамот, которые он должен был направить
крупнейшим магнатам, чтобы заручиться их поддержкой. При этом Ухан
ский всерьез думал, что Иван первым делом объявит о переходе в католи
цизм! Царь же смотрел на этот вопрос совсем иначе
– он, как писал К. Ва
лишевский, «по-своему, как настоящий полуазиатский властелин, понимал
свою популярность в Польше. Он думал, что… ему отдавали государство в
полное его распоряжение» [1, с. 234]. Судя по всему, у Грозного вообще был
иной план в отношении Польши
– разделить польско-литовское наследство
на пару с императором Священной Римской империи [1, с. 235]. Последний
раз московская кандидатура звучала еще и на выборах 1587
г.
Таким образом, в отношении к Московской России в польской традиции
XVI
в. встречаются две противоположные тенденции
– негативная, то есть
восприятие русских Московии исключительно как враждебных по отноше
нию к Польше варваров и позитивная, выражавшаяся в понимании близости
и родства этих народов и в готовности, по аналогии с Литвой, инкорпориро
вать московитов в Польское государство. Польша и Московия не были в тот
период заклятыми врагами (как например, в годы Смуты), в противном слу
чае московские кандидатуры не могли бы не только иметь какой-то вес, но и
вообще не могли бы ни предлагаться, ни рассматриваться.
Понимание того, что Россия и Польша далеко не всегда были врагами (ка
кой стереотип у нас, к сожалению, довольно часто встречается), что были
времена и случаи, когда они готовы были чуть ли не объединиться в одно
государство, должно способствовать, на наш взгляд, лучшему пониманию и
культурному сближению наших двух очень близких славянских народов.
Библиография:
1. Валишевский К. Иван Грозный. М., 1989.
2. Шмурло Е.Ф. Курс русской истории. Русь и Литва. Спб., 1999.
3. Базылев Л. Россия в польско-литовской политической литературе XVI века
//
Культурные связи народов Восточной Европы в XVI
в. М., 1976. С. 132–156.
4. Флоря Б.
Н. Русское государство и русский народ в оценке польских
шляхетских публицистов XVI в.
// Там же. С. 251–261.
5. Винтер Э. Натиск контрреформации на Россию и польские королевские
выборы 1575 и 1587
гг.
// Международные связи России до XVII
в. М., 1963.
С. 400–418.
6. Карнаухов Д.
В. Формирование образа Руси в польской хронографии
XV–XVI
вв. Электронный ресурс. Режим доступа: http://www.portalus.ru/
modules/rushistory/rus_readme.php?subaction showfull&id 1192094584&archiv
e &start_from &ucat 14&
7. Głombiowska Z. Motywy polityczne w łacińskich elegiach Jana Kocha
nowskiego
// Meander. Rok XXXI. №
3. Warszawa, 1976. S. 104–117.
8. Дмитриев М.В., Старостина И.П., Хорошкевич А.Л. Михалон Литвин
и его трактат
// Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и москвитян. М.,
1994. С. 6–56.
9. Мельников Г.
П. Культура Польши, Литвы, Белоруссии и Украины в се
редине XV–XVI
в.
// История культуры стран Западной Европы в эпоху Воз
рождения. М., 2001. С. 369–387.
10. Матвей Меховский. Трактат о двух Сарматиях. М.–Л., 1936.
11. Широкорад А.
Б. Дипломатия и войны русских князей. От Рюрика до
Ивана Грозного. М., 2006.
Анна Травкина
ОБРАЗ РОССИИ И РУССКИХ
В ЖУРНАЛЕ «ОБОЗРЕНИЕ ПОЛЬСКОЕ»
Журнал «Обозрение польское» был учрежден в 1866 г. в Кракове либерально-
консервативной партией станьчиков. Первым редактором журнала был Ста
нислав Козьмян.
Стоит сказать, что на протяжении всех лет издания журнала
не иссякал интерес к русской культуре, политике, истории. В журнале были
опубликованы статья Л. Каплиньского о русской литературе, появившаяся
в 1869 г. как критика романа Н.Г. Чернышевского; заметка Юзефа Шуйского
о переводе трагедий А.К. Толстого «Смерть Иоанна Грозного», «Царь Федор
Иоаннович», вышедших в 1870 г. в Кракове и др. материалы.
54
С 1874 г. в журнале появляется больше статей о поляках в Сибири, о поль
ских восстаниях, об отношении России к Польше: «Польские ксендзы в Си
бири. Воспоминания о польском духовенстве Е. из С.», «Из Сибири. Записки
Ружи Собяньской», мнение поэта Люциана Щеменьского о Сибири и России.
В это время существенно возрастает интерес к общественно-
политическим событиям в Российской Империи, высказываются мнения
по польскому вопросу, как-то: «Особенности комиссии и русских истори
ческих обществ и их издательства» А. Шарловского; «Библиографическая
хроника важнейших работ в России, касающихся Польши» (первая поло
вина 1874 г.); впечатления из Москвы Станислава Тарновского (1875); ста
тья о пребывании Адама Чарторыйского в Петербурге (1878); о примерах
польско-российских отношений с 1787 по 1788 гг. (1879); о польском вопро
се в русской литературе (анализ статьи профессора Петербургской акаде
мии А.
Пыпина) (1880).
Очень важным является для нас вышедшие в 1883 г. в № 4 - 6 воспоми
нания Н.М. Муравьева, переведенные на польский язык J.C.Z (авторство по
псевдониму не установлено А.Т.), ставшие своеобразной апологетикой «не
любви» российского правительства по «польскому вопросу».
В 1882 г. главным редактором назначен Станислав Тарновский, известный
литературовед и критик. Тематика журнала отныне становится более раз
нообразной: выходит больше критических литературных статей, рецензий на
немецкие книги, сообщения о культурной жизни.
С 1885 г. пост ответственного редактора занял доктор Ежи Мычельски,
племянник Станислава Тарновского. Журнал печатается в типографии жур
нала «Время» под руководством Юзефа Лакочиньского (до этого он печатал
ся в типографии Ягеллонского Университета).
В связи с актуальными событиями в рубрике «Политическое обозрение» под
вергаются острой критике притязания России на Сербию. Это можно легко по
нять, потому что партия станьчиков поддерживала австрийское правительство.
В 1886 г. в рубрике «Литературная хроника» появляются такие отзывы и
рецензии: рецензия на книгу Ks.J.P.B в двух томах «Времена Нерона в XIX в.
под московским правительством»; статья «Современные писатели в России:
Гоголь, Тургенев», написанная A.M.L. (Anna Mycielska z hr. Lisicka. Псевод
ним установлен нами по кн.: Ludwik Czarkowski. Pseudonimy I kriptonimy pol
skie. Wilno, 1922. 170 s.) (1886).
С 1887 г. появляется автор под псевдонимом ***, он ведет политическое обо
зрение вместе с журналистом, который подписывался Х. В 1892 г. он (***) пи
шет письма из Варшавы о состоянии варшавской прессы, в его переводе в 1892 г.
выходит воспоминания Н.Ланской «Миссионеры Святой России». Именно ***
отличался объективным критицизмом российской действительности.
В первом десятилетии ХХ в. стало все больше появляться статей, посвя
щенных искусству, новым драматическим постановкам в краковских и львов
ских театрах, сообщений о выставках. Но все же появлялись рецензии на ан
тирусские книги и статьи: в 1905 г. вышла рецензия на книгу Маурица Жиха
«Склюют нас вороны», напечатанную во Львове в 1905 г., причем это было
второе издание; статья «Россия» автора, назвавшегося «Беспартийный».
Постепенно журнал приходит в упадок, связанный со сложившимся вну
триполитическим кризисом в партийных рядах: станьчики превратились в
элитарный клуб и не оказывали больше никакого влияния на электорат. След
ствием этого явилось то, что в 1908 г. журнал прекратил свое существование.
Журнал «Обозрение польское», на наш взгляд, оставил заметный след в
политической и культурной истории Польши, так как авторы его были авто
ритетными политическими и научными деятелями своей эпохи.
Мы бы хотели выделить в данном журнале статьи одного из лидеров пар
тии Станислава Тарновского.
В 1875 г. в № 5 «Обозрения польского» было опубликовано письмо Тар
новского «Из Москвы» Станиславу Козьмяну. Автор говорит о том, что знает
о Москве ровно столько, сколько возможно узнать за проведенное время по
каталогам, путеводителям и благодаря собственным наблюдениям. Его мне
ние о Москве негативно: «В Москве не только нет порядка, нет даже ни одной
его части, нет ни одной улицы, которую можно бы было назвать красивой в
европейском значении этого слова». [Przegląd polski 1875 № 4-6, s.168]
Чтобы составить себе лучшее представление о культурной жизни Мо
сквы, Тарновский пошел в Большой театр на оперу «Жизнь за царя», на 4-ый
акт которой, он, по вполне понятным причинам, не остался. По его мнению,
эта опера поднимает патриотический дух русских и подогревает ненависть к
диким и коварным полякам.
«Все в Москве напоминает мне об изгнании поляков в нач. XVII в.: и па
мятник Минину и Пожарскому на Красной площади, и палаты английского
торгового посольства на Варварке. «Когда бы я должен был искать доказа
тельств живучести и будущего Польши, то сразу бы нашел одно в той рус
ской ненависти, страстной, ненасытимой, длящейся» [Przegląd polski 1875
№ 4-6, s.224].
Для более полной картины остановимся на статьях разных авторов, посвя
щенных литературной критике, связанной с Россией, будь то книги польских
авторов о русских или анализ книг русских писателей.
Статья Л. Каплиньского «Российская литература» (1869) критически ана
лизирует роман Н.Г. Чернышевского «Что делать?». Автор отмечает, что в об
разе Рахметова, потомка татарских ханов, можно увидеть характерные черты
русских: стремление к знаниям бессонными ночами, жертвование собой ради
стремления к цивилизованности; но самое главное – правильное представление
о гуманности и образованности – остается недостижимым. Рецензент пишет:
«Чтобы заслужить имя цивилизованного человека, недостаточно
только сильного кулака и мозга, загруженного работами, даже всех са
мых известных экономистов и философов [...] та цивилизация, за кото
рую Запад так сердечно ненавидят, достигается только постепенным
развитием, но не существует она ни у одного из народов без первичной
христианской основы» [Przegląd polski 1869 s.143].
Поляки восхищались русским нигилизмом, помогавшим им аргументиро
вать отсутствие европейской интеллигентности и свободомыслия у русских.
Русский нигилист – это интеллигент-однодневка, не понимающий, что ис
тинная свобода достигается только с помощью глубокой веры в Бога.
В рецензии Юзефа Шуйского на две трагедии А.К. Толстого («Смерть Ио
анна Грозного», «Федор Иоаннович») в польском переводе говорится о том,
что обществу, выходящему из зоны кризиса, Бог может простить терпимость к
Ивану Грозному, но обществу, стремящемуся к цивилизованности, Бог не про
стит повсеместного принятия произведений М. Каткова. В связи с влиянием
мыслей Каткова на польскую и русскую общественность, появилась критиче
ский отзыв на брошюру одним из членов правительства Королевства Поль
ского выпущенную в Дрездене в 1872 г. Критик, подписавшийся просто J.K.,
упрекает автора в том, что он попал под влияние мыслей Каткова, потому что
предлагает панславистскую идею организации славянских государств.
Повидай выделяет специфическую «московскую природу»: москаль всег
да разный, в зависимости от того, какой день недели, какие люди вокруг него,
заграницей он или дома. «У русского нет понятия ответственности; собствен
ная выгода, собственное удобство – моторы его поведения, как публичного,
так и частного» [Przegląd polski 1873 s.254].
Главное отличие русского от европейца – это недостаток чувства ответствен
ности, что является указанием на азиатскую природу характера, считает автор.
Русский человек мелочен, очень придирчив не потому, что хочет сделать как
можно больше на пользу Родины, а потому, что старается для собственной вы
годы: получить взятку, отличиться перед начальством. Вывод категоричен:
«В России для выгоды и удобства посвящается все, даже Отечество и вера»
[Przegląd polski 1873 rok8 s.253].
В одной из анонимных статей A.M.L. о современных русских писателях -
Гоголе, Тургеневе, Достоевском и А.
Толстом – тоже указаны специфические
черты характера русского человека.
В России, в отличие от Европы, политические и социальные романы не за
ставляют скучать своего читателя. Почти в каждом романе хорошего писателя
присутствует как политический, так и социальный подтекст. В этой связи автор
приводит пример гоголевской «Шинели», «Тараса Бульбы», «Мертвых душ».
В «Шинели» мы видим трагедию простого чиновника, у которого украли его
достояние и осуществленную мечту. Социальный конфликт налицо: власть не
сделала никаких попыток ни найти преступника, ни создать видимость поиска.
В «Тарасе Бульбе» A.M.L. удивляет то, что в характерах главных героев
всегда присутствует негативная черта. И перо Гоголя больше наполнено нена
вистью, иронией и сарказмом, нежели любовью и сочувствием. Врожденный
каждому русскому человеку мистицизм, преследование врагов руководило
мыслью Гоголя, и, по утверждению автора, Гоголь вообще не был верующим
человеком, а только мистиком, как и большинство русских.
Тургенев свидетельствовал в своих повестях и романах о плохом состоя
нии русского общества («Отцы и дети»), о все ускоряющихся темпах распро
странения нигилизма в России. Нигилизм, по мнению рецензента, перешел
в разряд всеобщего заболевания интеллигенции. А Достоевский превратил
повесть в «смертельный танец скелетов».
Очень значимой для нас является критическая статья А.Балицкого на роман
Маурица Жиха «Нас склюют вороны» (Львов, 1905), напечатанной в «Обозре
нии польском» в 1905 г. Это роман о молодом поляке, которого убили москали
Критик приводит цитаты из книги о том, как москали среди поляков сеют
недоверие, подлую тревогу, и то, что благодаря им каждый пострадавший от
российской власти стал патриотом и мучеником за родную Польшу.
Наиболее интересными и резкими, на наш взгляд, высказываниями о рус
ских отличался в журнале автор под псевдонимом «***». С 1887 г. *** ведет
вместе с Х. политическое обозрение, а примерно с 1890 он ведет эту рубрику
один. Причем этот человек был еще и поэтом-лириком: в томе 99 за 1891 г., вы
шло несколько его лирических стихотворений. Это был образованный человек:
его статьи 1896 г. посвящены русским библиотекам, он очень хорошо знал рус
ский язык, так как в его переводах выходили книги русских авторов, а его речь
насыщена немецкими и латинскими фразами без подстрочного перевода.
В майском номере 1870 г. мы встречаем статью, подписанную псевдонимом
А***, «Характеристики либерализма над Невой». Можно предположить, что
это один и тот же автор. Этот человек показывает нам свою исключительную
осведомленность о России: о государственном и политическом строе,
правовой организации, истории и, самое главное, характере русского народа.
Он очень низкого мнения о народной нравственности:
«Водка стала необычным средством управления в России, благодаря
значительным доходам, достигаемым ценой аморальности и гниения духа.
И, став основой финансовых комбинаций в России для чиновников, водка
разлилась по жилам и целому их организму, притупив волю к свободе и
ослабив ход мысли» [Przegląd polski rok 4 1870 s. 404].
Русский работник может забыть и о своей семье, его не интересует
ни государство, ни политика, он лучше посидит в ближайшем кабачке и
пожалуется на свою нелегкую жизнь своим ближайшим товарищам.
В переводе *** были выпущены воспоминания Н.Ланской «Миссионеры
святой России» (1893). В данной работе было представлено отношение
Ланской к русскому чиновничеству. Она характеризует их как гиен, шакалов,
живущих ценой захваченной царскими войсками Польши. В 1897 г. вышел
ряд статей *** о российских библиотеках в его авторстве: о Петербургской
императорской библиотеке, о библиотеке Киево-Могилянской академии.
О Петербургской библиотеке *** сказал, что наиболее ценными в ее фонде
являются книги, вывезенные из польских библиотек, а в Киево-Могилянской
академии, куда его не хотели записывать, находятся очень важные документы
и свидетельства, по которым можно судить о развитии униатства на Украине и
его огромном влиянии на образованность и цивилизованность принявших его
людей. *** утверждает, что южная часть России более цивилизованна, нежели
та, где основной конфессией является православие. Автор даже ставит сугубо
церковный вопрос: «Интересно было бы предположить, не заимствовала ли
случайно российская литургия настоящих униатских особенностей» [Przegląd
polski 1897 rok 32 s.413]. Вынести такое предположение ему позволило то, что
*** нашел книги униатской направленности с пометами на полях семинаристов
Киево-Могилянской академии. В связи с этим необходимо отметить, что автор
не разбирался в культурно-церковных реалиях XVII в. и крайне поверхностно
судил о деятельности Петра Могилы и его последователей.
Итак, можно сказать, что интерес поляков к русской культуре,
общественно-политическим событиям в XIX в. был крайне высок. Конечно,
можно долго спорить о том, было ли объективным их мнение о Российской
Империи и русских людях, но мы рассмотрели мнение печатного органа
консервативной краковской партии. Принимая во внимание политическую
ориентацию данной партии, становится неудивительным, что страницы
журнала изобилуют пейоративным «светом», падающим на Российскую
империю и действия российского правительства на территориях, которые
поляки позиционировали как исконно польские земли.
Изучение образа России и русских в польской прессе XIX в. представляется
крайне актуальным с учетом исторической перспективы польско-российских
социокультурных связей.
Библиография:
Przegląd polski 1865-1908
Przegląd polski 1867
Przegląd polski 1869
Przegląd polski 1870
Przegląd polski 1871
Przegląd polski 1873
Przegląd polski 1875
Przegląd polski 1888
Przegląd polski 1891
Przegląd polski 1893
Przegląd polski 1893
Przegląd polski 1897
Przegląd polski 1905
Tadeusz Sucharski
OBRAZY ROSJAN W LITERATURZE POLSKIEJ.
STEREOTYPY I ICH PRZEZWYCIĘŻANIE
Czy rzeczywiście, jak mówi Czesław Miłosz w Rodzinnej Europie, „Polacy
wiedzą o Rosjanach to, co Rosjanie wiedzą o sobie samych, nie chcąc się do tego
przyznać, i odwrotnie”? [Miłosz 1990: 134]. A jeśli tak jest, to – czy nie umieją,
czy też nie chcą tej wiedzy wykorzystać? Kazimierz Brandys uznał w Miesiącach,
że „Polacy nie umieją myśleć o Rosjanach. Rosjanie nie umieją myśleć o Polakach”,
dodając przy okazji, że zamiast myślenia dominują „po obu stronach [...] odruchy i
wzajemnie uwarunkowana psychologia” [Brandys 1982: 93]. Przy całej naszej wiedzy
brakuje nam zatem dystansu, nasze oceny są funkcją resentymentów, trudnych
doświadczeń, zawodów i kompleksów, nie jesteśmy w stanie, nawet „uprawiając”
naukę, pisać o sobie sine ira et studio. Jeśli nawet próbujemy ogarnąć owo zjawisko
rozumem, jeśli pragniemy stłumić emocje, to wyparte do podświadomości zawsze
się w końcu odezwą i zaowocują „myśleniem” stereotypem. Opiera się ono na „wi
erze” w istnienie „czegoś niezmiennego”, a zatem „syntetycznego Rosjanina lub
Polaka” [Tazbir 1998: 119] „wyposażonego” w stałe cechy „narodowe”. Polski ste
reotyp konkretyzuje Rosjan jako agresorów, najeźdźców, wrogów odwiecznych i
naturalnych. Ich brutalnej sile przeciwstawiamy siłę miłości i wybaczania, sytuu
jemy się po stronie zwycięstwa duchowego.
1. Jest to skrócona wersja tekstu „Rosja wchodzi w wiersze polskie” – obraz Rosjanina w
literaturze polskiej, w: Katalog wzajemnych uprzedzeń Polaków i Rosjan, pod red. A. de
Lazari, Warszawa 2006, s. 159-202.
W obrazy Rosjan odpychających, okrutnych, prymitywnych utwory polskiej
literatury niewątpliwie ob�tują. Wbrew jednak rozpowszechnionemu przekonaniu,
nie tylko zresztą polskiemu, nie jest to zawsze (lub prawie zawsze) wizerunek
negatywny. Ale, zwłaszcza w dziełach wybitnych, pojawiają się takie postaci Ros
jan, które zdecydowanie kłócą się z wyobrażeniami stereotypowymi. Mało o nich
wiemy, bo ciągle żywe i obecne „nienawiści obywatelskie”, jak pisał Astolphe de
Custine [Kiślak 1991: 71] zmuszają nas raczej do poprzestawania na obrazach spet
ry�kowanych, które zwalniają od myślenia.
Jakkolwiek w pełni przyjąć należałoby tezę J. Maciejewskiego, że dzieje
stereotypu Rosjanina wśród Polaków mieszczą się w ostatnich pięciu wiekach,
ponieważ wcześniej nie był on wyodrębniany ze wspólnoty staroruskiej, to jednak
nie sposób pominąć najdawniejszych relacji polsko-ruskich. Przede wszystkim
dlatego, że Ruś Kijowska stanowi rosyjskie dziedzictwo, a po wtóre, jak podkreśla
Bystroń, „toż samo, co mówiono o Rusi, przenoszono także i na Moskwę, i
odróżnić je niełatwo” [Bystroń 1933: 175]. Ujawniła się w ówczesnych kronikach
niechęć do Rusinów, z mniejszą siłą u Galla Anonima, niezwykle gwałtownie zaś
w Kronice polskiej Wincentego Kadłubka (przełom XII-XIII w.). Mistrz Wincen
ty nie kryje wrogości do Rusinów, aczkolwiek to ich właśnie obciąża takimi uczu
ciami wobec Polaków. Pojawia się u niego sugestia wrogości niemal odwiecznej.
Nazywa Rusinów „barbarzyńską dziczą”, „najokropniejszymi rozbójnikami”, a
więc określeniami, które wejdą później niemal do literackiego kanonu w polskim
piśmiennictwie.
Awersja do Rusinów Jana Długosza, największego średniowiecznego kron
ikarza polskiego, wynikała głównie z jego gorliwego katolicyzmu, wyznawców
prawosławia klasy�kował jako „niewiernych” (tak samo Rej, zresztą kalwinista,
i Kochanowski, by na największych poetach renesansu poprzestać). Ale znajdu
jemy u Długosza spostrzeżenie, na które warto zwrócić szczególną uwagę, zawiera
się w nim bowiem istotna kwali�kacja: wiarołomność i fałszywość ruska, która
będzie się powtarzać później w wielu wypowiedziach literackich, ale również i w
przysłowiach. Pomimo jednak drobnych, choć kąśliwych uwag, które niewątpliwie
można dziś odbierać jako przejawy niechęci, dominuje u Długosza „pozytywny
w zasadzie stosunek do cudzoziemców”, w tym i do Rusinów. Uczy się on języka
ruskiego, chcąc lepiej poznać historię, dzięki czemu zasłużył sobie na miano jed
nego z prekursorów polskiej rusycystyki.
Do szerszego i pełniejszego poznania przez Polaków świata położonego za
północno-wschodnimi granicami Wielkiego Księstwa Litewskiego, a przede
wszystkim jego mieszkańców, w istotny sposób przyczyniły się wojny. Zaczęły
się jeszcze w czasach Iwana III Srogiego na przełomie XV/XVI wieku i z większą
lub mniejszą intensywnością ciągnęły się przez kolejne stulecia. I to trzeba uznać
za główne nieszczęście w relacjach polsko-rosyjskich. Wzajemne poznawanie
odbywało się niemal zawsze poprzez najazdy, wojny, okupacje, było skutkiem poli
tyki gwałtu i wynaradawiania, zsyłek i deportacji.
W wieku XVI Polacy utożsamiali Rosjanina z mieszkańcem państwa mosk
iewskiego, stąd też naród określano od nazwy stolicy etnonimem Moskwa, a jego
mieszkańca Moskwicinem. Widziano w nim raba cierpliwie znoszącego niewolę,
a zatem zasadniczo różniącego się od Polaka, ceniącego nade wszystko wolność.
Gdyby jednak, powtórzmy hipotezę J. Maciejewskiego, obywatel Rzeczypospolitej
poznał obywatela Nowogrodu Wielkiego, mogłoby się okazać, że jest on podobny
do Polaka. Klęska tej republiki, podporządkowanie państwu moskiewskiemu pod
koniec XV uniemożliwiło spotkanie państw o podobnym ustroju politycznym.
Najważniejsze znaczenie dla zanalizowania obrazu Rosjan (Moskwy) w Polsce
XVI-wiecznej ma oczywiście twórczość Jana Kochanowskiego, największego po
ety słowiańskiego przed Mickiewiczem i Puszkinem. Pozostawił on bowiem liczne
utwory, w których pojawia się Moskwa. Występuje zazwyczaj jako nieprzyjaciel
Rzeczypospolitej. Dla Kochanowskiego „Moskal to wróg, hostis, […] i to Hostis
indomitus albo demens hostis czy też, co charakterystyczniejsze, bo znamienne
dla antagonizmu dwóch światów i dwóch kultur – barbarus hostis” [Ulewicz 1948,
129-130]. Podobnie określany jest w utworach pisanych po polsku: „Moskwo dzi
ka” (Elegia III l), „pohaniec srogi”, „hardy Moskwicin”, „nieprzyjacielska ziemia”
(dwukrotnie) i „nieprzyjacielski lud” (Jezda do Moskwy, 1583), „dziki i zawzięty
wróg” (Epinicion abo Pieśń zwycięska do Stefana Batorego... po ukończeniu wojny
z Moskwą, 1583). W epitecie „pohaniec srogi” łączą się ze sobą dwa czynniki
kształtujące XVI-wieczny ogląd Moskwy, a więc różnica wyznania i zagrożenie
ze strony tego państwa.
Przytoczone cytaty nie mogą chyba jednak stanowić podstawy do formułowania
opinii o ukształtowaniu się pod koniec XVI w. jednoznacznie negatywnego obrazu
Rosji. Zdaniu Anny Jagiellonki z trzeciej elekcji o księciu moskiewskim, że „z urodze
nia jest i musi być nieprzyjacielem” i kardynała Radziwiłła o „dziedzicznej wrogości
Polski i Moskwy” można przeciwstawić sądy kasztelana gnieźnieńskiego, który mówił
„z dobrym sumieniem i czując się szlachcicem, nikogo lepszego i pożyteczniejszego
Rzeczypospolitej naszej nie widzę nad kniazia Moskiewskiego”. Podkreślano „zgodę,
przyległość, spojenie wieczne, pokój” cara Fiodora [Maciszewski 1968: 39]. Stosunek
do Moskwy zdawała się kształtować raczej dynamika sytuacji politycznej, interesu,
niż narodowych idiosynkrazji. W dramatycznej dla obu narodów epoce wojen Polacy
pogłębili znajomość sąsiedniego państwa, jego mieszkańców, geogra�i, kultury, choć
z użyciem tej ostatniej kategorii trzeba być szczególnie ostrożnym. W większości
bowiem polskich tekstów Moskwa to przede wszystkim barbaria i dzicz pozbawiona
elementarnej ogłady, choć znacznie ważniejsze.
Trzy elementy, jak twierdzi Janusz Tazbir, kształtowały sarmackie myślenie o
znaczeniu Polski w Europie: „dogmat śpichrza”, mit „przedmurza chrześcijańskiego”
oraz przeświadczenie o doskonałości ustroju Rzeczypospolitej [Tazbir 1973: 93]. Z
tej perspektywy Moskwa musiała być postrzegana jako kraj szczególnie wrogi i
zagrażający sarmackiemu „systemowi wartości”. Prawosławie nie było traktow
ane jako wyznanie prawdziwie chrześcijańskie, natomiast ustrój moskiewski był
biegunowo przeciwny ustrojowi Rzeczypospolitej, autokracja godziła bowiem w
jego fundament – wolność i demokrację szlachecką skutecznie powstrzymującą
władców przed absolutystycznymi zapędami.
Poza religią i despotyzmem moskiewskim, rażąco sprzeciwiającym się
szlacheckiej aurea libertas, w polskim postrzeganiu Moskwy wyróżnić należy
także przekonanie o barbarzyństwie moskiewskim, cywilizacyjnej niższości,
braku obyczajów. Zwracają na to uwagę niemal wszyscy kronikarze, łączący w
swoich dziełach poświęconych Rosji cywilizacyjną zapaść z despotyzmem. Toteż
największą niechęć J. Ch. Paska, budziła moskiewska idolatria, bałwochwalstwo,
oddawanie czci boskiej carowi.
„Wiedzę” Sarmaty epoki saskiej (pierwsza połowa wieku XVIII) „kody�kowała”
pierwsza polska encyklopedia: Nowe Ateny albo Akademija wszelkiej sciencyji
pełna księdza Benedykta Chmielowskiego z roku 1756. Podjął się w niej autor
próby scharakteryzowania obyczajów sąsiadów, „dziwnych ciekawości” krajów i
ludów. W interesujący, choć humorystyczny (z perspektywy współczesnej) sposób
połączył w obrazie Rosjanina kilkuwiekowe polskie stereotypy ze zmianami, które
się dokonały w jego ojczyźnie za panowania Piotra I.
Trudno chyba zarzucić słowom Chmielowskiego uczucia niechęci, raczej pewne
politowanie, poczucie wyższości motywowane życiem w Koronie Polskiej. Było to
może także poszukiwanie kompensaty za sytuację, w której Moskal „w Polszcze
zażywał swobody”. Od czasów pomocy udzielonej przez Rosję w czasie elekcji Au
gusta II w roku 1697 rozpoczęła się epoka rosyjskiej protekcji, którą ugruntowały
sukcesy Piotra I w wojnie północnej. Zmienił się zatem zasadniczo charakter relacji
polsko-rosyjskich. W tym, jak mówił Puszkin, „rodzinnym sporze domowym”
[Puszkin 1982: 336] Słowian Polakom, po wcześniejszych przewagach, przypadła
rola o�ary, i utrwaliła się na trzy długie stulecia. Wcześniej „to my szliśmy na
wschód, to my im imponowaliśmy przez długi czas, to oni bali się, że ich spoloni
zujemy” [Kępiński 1990: 64]. Sto lat po wejściu do Moskwy sytuacja odwróciła się
diametralnie, teraz bezkarnie przebywał w granicach Rzeczypospolitej ów „gruby”
barbarzyńca, dotychczas pogardzany i wyśmiewany.
Obecność Rosjan w Polsce drugiej połowy XVIII w. i polską na nich reakcję
świetnie dokumentują Pamiętniki czasów moich Juliana Ursyna Niemcewicza.
Podkreśla w nich pamiętnikarz „nieprzełamany wstręt ku moskalom”, wynikający
z „haniebnego Polski rozszarpania”, posługiwanie się zdradą, podstępem, obelgi,
naigrawania i najboleśniejsze krzywdy”. W ich życiu codziennym dominowała
„prawie dzikość”, „pijaństwo” „rozwiązłość, brudne zaloty”, zepsucie obyczajów.
Najważniejszym zarzutem kierowanym przez Niemcewicza w stronę Rosjan jest
roznoszenie przez żołnierzy chorób wenerycznych (ciekawe, że Rosjanie sy�lis
nazywali „polską chorobą”). Dostrzega jednak Niemcewicz po latach znaczne
zmiany, a nawet poprawę w „obyczajności” i kulturze Rosjan. W tekście Portret
Moskwy z burzliwych lat Sejmu Czteroletniego (1788-1792) Franciszek Makul
ski dokonał niemal skatalogowania negatywnych cech Rosjan, które pojawiały
się w polskiej literaturze na przestrzeni kilku wieków. Pisarz związany ze
środowiskiem jakobinów dowodził, że państwo i naród je zamieszkujący charak
teryzuje „podstęp, zdzierstwo, chciwość, obłuda, nieprawość, krzywoprzysięstwo,
kradzież, pijaństwo, przemoc, gwałt prawa Narodów” [Kępiński 1990: 42].
Moskale ob�cie zapełniają anonimową poezję polityczną ostatnich lat Rzeczy
pospolitej, odnoszącą się do wojny polsko-rosyjskiej z roku 1792 w obronie Konsty
tucji 3 Maja, oraz związaną z wydarzeniami Insurekcji Kościuszkowskiej (1794),
ostatniego zrywu Polaków w obronie niepodległości. Tu na plan pierwszy wybijają
się utwory poświęcone zwycięstwu pod Racławicami, klęsce maciejowickiej i
rzezi Pragi – wymordowaniu przez wojska Suworowa bezbronnej ludności War
szawy. Dominuje w tych utworach portret Rosjanina, okrutnego, bezwzględnego
najeźdźcy. Ale jest również wiersz odbiegający wyraźnie od tego schematu.
Najsympatyczniejszą w owym czasie, i to jest niezwykłe zaskoczenie, szczerą i
pełną postać Rosjanina stworzył w wierszu Obrona wojska moskiewskiego w
Polszcze przez Iwana Wasilewicza, o�cera w tymże wojsku ten sam J. U. Niem
cewicz, który z jawną niechęcią pisał o Rosjanach. Bohater tego utworu wydaje
się jakby pre�guracją najpiękniejszych postaci Rosjan polskiej literatury romantyc
znej, kapitana Rykowa z Pana Tadeusza, Majora z Fantazego Słowackiego. Ten nie
tylko bardzo mądry, ale także dobry wiersz nie doczekał się uznania i popularności.
Czy nie dlatego, że pokazuje sympatycznego „najezdnika”?
Dwadzieścia lat dzielących upadek Rzeczypospolitej od utworzenia Królestwa
Kongresowego (1795-1815) ob�towały w wydarzenia polityczne niezwykłej wagi
i wywoływał skrajne uczucia – od rozpaczy po euforię. Rozpacz spowodowana
upadkiem Rzeczypospolitej, „zniżeniem Polaka [przez] miecz Rusi zwycięski”,
jak napisał Franciszek Karpiński w wierszu z roku 1796 Do książęcia Mikołaja
Repnina, zaowocowała w poezji „trenami”, „smutkami”, „elegiami”, „żalami”.
Odpowiedzialność za rozbiory spadła głównie na Katarzynę II. Jej śmierć i objęcie
tronu przez Pawła I w roku 1797 przyniosła utwory sławiące tego monarchę, który
zwolnił z więzień osadzonych w nich Polaków (Kołłątaj, Niemcewicz). Rajmund Kor
sak napisał kompensujące Poema o miłości ojczyzny, w których wspomniał czasy,
kiedy „dzierżał Polak waleczny Smoleńska poroże” i „tworzył cary w Kremlinie”.
Nowy rozdział w historii relacji polsko-rosyjskich przyniosły postanowienia
kongresu wiedeńskiego w roku 1815, które na sto lat ustaliły los Polski. 82 % ziem
stanowiących terytorium Rzeczypospolitej sprzed I rozbioru znalazło się w grani
64
cach Rosji, tylko z niewielkiej części ustanowiono Królestwo Polskiego, którego
monarchą miał być car rosyjski (na króla polskiego koronowali się Aleksander I i
Mikołaj I). Uczucia ówczesne najpełniej chyba wyraził Alojzy Feliński w Hymnie
na rocznicę ogłoszenia Królestwa Polskiego, znanym powszechnie (w zmienionej
wersji) jako Boże! coś Polskę i traktowanym jako jedna z trzech głównych pieśni
„wyznaczających rodowód nowożytnego patriotyzmu polskiego” [Janion 1979, 7].
Taki charakter nadało jej dopiero Powstanie Listopadowe, w roku opublikowania
opiewała cara Rosji Aleksandra I jako króla Polski i podkreślała pojednanie pod jego
berłem dwóch braterskich, choć zwaśnionych narodów. Aleksander I symbolizował
łagodność i szlachetność, stawał się nowym wzorem Rosjanina.
Lata Królestwa Kongresowego (1815-1830) zaowocowały zainteresowaniem
Rosją, jej literaturą, ale także nasileniem tendencji słowiano�lskich, panslawisty
cznych. U ich źródła leżało przekonanie, że Słowianom przypada główna rola w
przekształcaniu duchowego oblicza Europy. Ich duch to duch wspólnoty, przyjaźni,
wolności, poczucia etycznego. Istotna stawała się tu odpowiedź, który z dwóch
największych narodów słowiańskich ma przewodniczyć tej misji. Polacy czy Ros
janie? Polska, jak sądził Stanisław Staszic, posiada „oświecenie”, Rosja – „potęgę”.
Połączenie tych dwóch sił pozwoli uchronić cywilizację, która nie może zginąć.
Ale to Rosji przypisał w Myślach o równowadze politycznej Europy Staszic misję
„wyswobodzenia słowiańskiego plemienia” [Klarnerówna 1926: 60]. Brodziński
natomiast, również podkreślając różnicę w „uposażeniu obu «pobratymczych»
narodów”, z których jeden dysponuje oświeceniem, drugi zaś siłą, widział w ich
połączeniu szansę stworzenia potęgi słowiańskiej. Jeszcze w roku Powstania Listo
padowego w „Gazecie Polskiej” prezentowany był program panslawistyczny z zaak
centowaniem roli Rosji, której ,,przeznaczeniem jest być opiekunką i naturalnym
sprzymierzeńcem wszystkich Sławian” [Klarnerówna 1926: 60].
Konsekwentnie więc polskie XIX-wieczne zrywy niepodległościowe: Powst
anie Listopadowe (1830-1831) i Powstanie Styczniowe (1863-1864) skierowane były
przeciw państwu rosyjskiemu, a nie przeciwko bratniemu narodowi słowiańskiemu,
choć oczywiście nie była to postawa bezwyjątkowa. Najsłynniejszym chyba
wierszem, w którym kategorycznie odrzucona została możliwość braterstwa
słowiańskiego był słynny Polonez Rajnolda Suchodolskiego. Poeta deklarował w
nim: „Kto powiedział, że Moskale / Są to bracia nas Lechitów, / Temu pierwszy w
łeb wypalę przed kościołem Karmelitów”. Moskal w poezji listopadowej to okrut
ny „najezdnik”, „pogwałciciel wolności”, „strażnik więzienia”. Motyw ten, znany
przecież już z wcześniejszej literatury, przetrwa w późniejszej literaturze schyłku
romantyzmu, szczególnie w utworach popularnych, nie stawiających sobie wysok
ich wymagań artystycznych, a tym bardziej ideowych.
Ale w literaturze polistopadowej, a właściwie międzypowstaniowej na uwagę
zasługują przede wszystkim te utwory, w których podstawowym problemem staje
się kwestia ułożenia w przyszłości stosunków polsko-rosyjskich. Nienawiść do car
atu w niczym nie umniejsza uczuć przyjaźni do Rosjan i nadziei na wolność obu
narodów w przyszłości (Antoni Górecki). Pojawiają się także obrazy Rosjan, którzy
sprzeciwiają się „urzędowej” nienawiści do Polaków. Zaskakujący jest wiersz „sar
mackiego romantyka” Wincentego Pola, Obóz moskiewski pod Kownem (1831),
w którym rotmistrz znad Donu odmawia wypicia toastu za „skon Polszczy” (bo
Polakom „tak miła z Wisły woda, jak nam z Donu”). Józef Meyzner w Słowianinie
znad Wołgi przedstawia żołnierza, który nie będzie „służalcem carów”. W Ustępie
z powieści sybirskiej 1851 Kornel Ujejski kreuje profetyczną wizję zwycięstwa
wolnego ducha rosyjskiego nad caratem. Ten sam poeta w dedykacji do zbioru po
ezji Dla Moskali (1862) przedstawił się jako „wróg caryzmu, przyjaciel rosyjskiego
narodu” i wyraził „uwielbienie dla wielkich imion” Rosjan wypowiadających
posłuszeństwo caratowi.
Najpełniejszą zapowiedź rozwiązania węzła tragicznego między Polską a Rosją
przyniosła twórczość Mickiewicza. Nie żywił on w młodości do Rosjan nienawiści,
nie wywoływali w nim przerażenia ani nie kojarzyli się z okrucieństwem. Pozyty
wny w zasadzie stosunek do Moskali przerodził się w bliskość i serdeczność w
latach przymusowego pobytu w Rosji. Życzliwość, z jaką spotkał się poeta w kra
ju, który miał być dla niego przecież – krajem wygnania i cierpienia, nie tylko
ugruntowała jego uczucia, dała również pewność słuszności drogi twórczej. Lite
wscy przyjaciele nie rozumieli w pełni nowatorstwa poety, teraz znalazł się pośród
tych, którzy docenili jego „natchnioną” wielkość, uznali w nim „słowiańskiego
Byrona”, a przede wszystkim dotrzymywali kroku koryfeuszom epoki. Polski po
eta z niekłamanym podziwem i z szacunkiem odnosił się do poziomu rosyjskiej lit
eratury i krytyki. W szkicu O krytykach i recenzentach warszawskich utrzymywał
poeta z całą pewnością, że w polskiej „literaturze cofniono się o pół wieku nawet
od Rosji” [Stefanowska 1976: 178].
Wielkie znaczenie w Mickiewiczowskim doświadczeniu Rosji i caratu miało
przeżycie zrywu dekabrystów, który rozegrał się niemal na oczach poety. Wpłynął
on na kształt ideowy powstałego w Rosji Konrada Wallenroda, powrócił po la
tach w posłaniu Do przyjaciół Moskali, w którym Mickiewicz wspominał ich
„cudzoziemskie twarze” tak samo serdecznie jak osoby zesłanych przyjaciół. Był
świadomy, że heroizm dekabrystów był trudniejszy niż dzielność Polaków. Święta
pamięć „szlachetnej szyi Rylejewa” i ręki Bestużewa zaprzężonej do taczki nie
przesłoniła jednak Mickiewiczowi postawy innych, którzy skazali się na karę
Boską za zaprzedanie się niewoli carskiej. Komentował Mickiewicz prawdopodob
nie w tym fragmencie postawę Puszkina i jego antypolskie wiersze po klęsce pow
stania. Ale wiersz Do przyjaciół Moskali ma oczywiście znacznie szerszy zasięg,
kieruje Mickiewicz posłanie i zwiastowanie wolności do wszystkich pozostałych w
„krainie lodów”.
Pobyt w Rosji umożliwił jednak przede wszystkim Mickiewiczowi poznanie
tego kraju i jego mieszkańców, zresztą jedyny to spośród wielkich polskich ro
mantyków, który miał za sobą takie doświadczenie. W Ustępie III części Dziadów,
ukończonym w Dreźnie w 1832 (być może pisanym jednak w czasie rosyjskiego
„wygnania”) i dołączonym do tego arcydramatu, zawarł Mickiewicz pełnię
swojego blisko pięcioletniego doświadczenia Rosji. To dzieło w polskiej literaturze
o Rosji podstawowe, „s u m m a polskiej postawy wobec Rosji” [Miłosz 1990: 138]
jak uznał Miłosz w Rodzinnej Europie. Odtwarza Mickiewicz w Ustępie do III
części Dziadów proces poznawania Rosji od momentu wjazdu w jej niezmierną,
niezaludnioną przestrzeń. W Drodze do Rosji, pierwszym utworze Ustępu, widok
tej „krainy pustej” zmusza do zastanowienia, jaka przyszłość ją czeka, czy za
panuje tu wolność i miłość, czy też dominować będzie knut i niewola? Podobne
myśli wzbudza widok jej mieszkańców o takich samych „pustych, otwartych”
twarzach. Teraźniejszość Rosji, co pokazuje Przegląd wojska, nie daje podstaw do
optymizmu. Mickiewicz podkreśla, że despotyzm cara wspiera się na „heroizmie
niewoli” jego poddanych, służalczości i psiej wierności chłopa.
Najcięższe jednak oskarżenia pod adresem carskiej despotii, co niezwykle is
totne, każe Mickiewicz wypowiedzieć w Pomniku Piotra Wielkiego „wieszczowi
ruskiego narodu”, w którym najczęściej upatruje się Puszkina (są też badacze, którzy
odnajdują Rylejewa). On to zestawia dwa pomniki: rzymski Marka Aureliusza z
petersburskim Piotra Wielkiego. Pierwszy z cesarzy „dojdzie do nieśmiertelności”,
drugi zaś, wiszący na skale i „tratujący po drodze” poddanych, skazany jest na
runięcie. Pomnik ten stanowi dla „wieszcza rosyjskiego” symbol tyranii. Kreuje
Mickiewicz owego wieszcza na proroka wolności, każe mu w zakończeniu utworu
jednoznacznie odróżnić Rosję-carat od rosyjskiego ducha narodowego.
Carat jest systemem opartym na kłamstwie, przemocy, grabieży. Ale jego
tęgę, jak sądził Mickiewicz, stanowi element napływowy, nierosyjski, częściowo
mongolski, ale przede wszystkim germański. Carat to nie Rosja, carski despotyzm
opiera się na Niemcach, Francuzach, czego wyraźnym potwierdzeniem są fragmenty
Drogi do Rosji, w których Niemiec, o�cer rosyjski, „nucąc Szyllera”, „wali żołnierzy
po grzbiecie”, a Francuz, libertyn, robi majątek na dostawach żywności dla wojs
ka. Polemizował Mickiewicz już po opuszczeniu Rosji (O partii polskiej) ze stwi
erdzeniem, że: „ludy – wszystkich naszych nieprzyjaciół, wszystkich nieprzyjaciół
wolności, uważają za Moskalów”, uważał, iż ,,prawdziwiej ochrzcić by ich należało
«carystami»”. To bardzo ważne rozróżnienie Moskali od carystów potwierdzi Mick
iewicz również we fragmencie Odezwy do Rosjan z roku 1832, w której pisał, że
„Rosjanie nie mogliby długo być ślepymi narzędziami despotyzmu, mają oni pamięć
dawnej wolności słowiańskiej, mają uczucia szlachetności i honoru”.
Nie ma tego rozróżnienia w powstałej w roku 1832, a więc już po klęsce Powsta
nia Listopadowego, Reducie Ordona, w której żołnierze rosyjscy gotowi są nawet
na śmierć, byle tylko rozweselić gniewnego cara, ważniejszego dla nich od Boga.
Cesarzowi oddają cześć religijną. Żołnierze rosyjscy, których Mickiewicz porównał
do „robactwa”, do „lawy błota”, reprezentują siły zła i ciemności, walka obrońców
reduty z nimi przeobraża się w ujęciu poety w walkę jasności z ciemnością, Dobra
ze Złem, Wolności z Despotyzmem, Wiary z „dumą szaloną”. Dopiero wspólna
mogiła staje się miejscem pojednania.
Pełną egzempli�kację i ilustrację dychotomicznego widzenia Rosjan przynosi
III część Dziadów. Już we wstępie do dramatu rozróżnia Mickiewicz Rosjan od
rządu rosyjskiego, który odznacza się „instynktowną i zwierzęcą nienawiścią ku
Polakom”. Jego reprezentantem uczynił „senatora Novossiltzoffa” (francuska lub
niemiecka forma nazwiska zdaje się być potwierdzeniem wcześniejszej tezy o ni
erosyjskim fundamencie caratu) oraz grono serwilistycznych dworaków, z których
co jeden charakteryzuje się gorszymi cechami. Nowosilcow jest w ujęciu Mick
iewicza nowym Herodem, który organizuje „rzeź niewiniątek”. Prowadzi to do
utożsamienia zbrodni zabicia Polski z ukrzyżowaniem Chrystusa, zrównania Ros
janina z biblijnym żołnierzem, który przebił bok Chrystusowi. Doczeka jednak ów
Rosjanin, w ujęciu Mickiewicza, przebaczenie Boga.
Jest to pierwsza scena wielkiego dramatu dziejowego polsko-rosyjskiego w ujęciu
Mickiewicza, która znajdzie rozwiązanie w wykładach prowadzonych w College de
France (Literatura Słowiańska). Co więcej – w prelekcjach tych poeta jednoznac
znie stwierdził, że nienawiści do Rosji nie ma. Głównym punktem zainteresowania
uczynił poeta dzieje Polski i Rosji, określone jako „dwie myśli w Słowiańszczyźnie,
które, pragnąc przejść w rzeczywistość, dążą do panowania wyłącznego i spychają
się nawzajem”. Wyraźnie więc akcentował Mickiewicz w wykładach odmienność
duchowej istoty obu narodów, przeciwstawność losów państw. Rosja w wyniku
niewoli mongolskiej została zaszczepiona azjatyckim duchem karności, który stał
się podłożem despotyzmu; Polska wolność doprowadziła do anarchii. Gdyby któryś
z tych narodów zapanował nad Słowiańszczyzną, pociągnąłby ją w odmęt niewoli
lub samowoli, przeciwstawność duchowej istoty obu narodów była więc dla losów
Europy zbawienna. Przez Słowiańszczyznę przechodzili dotąd ludzie, którzy byli
„tylko narzędziem natchnienia złego, natchnienia diabelskiego” – Attyla, Dżengis-
chan, Iwan Groźny, Piotr Wielki. W przyszłości „Północ wyda człowieka, który
[będzie] miał natchnienie dżengishańskie, tylko pochodzące od Boga”. I takiego
człowieka wyda Polska, która zasłużyła na to swoim męczeństwem.
„Moskal, lecz dobry człowiek”, tak określa Mickiewicz w Panu Tadeuszu kapi
tana Rykowa, który słusznie uchodzi za jedną (ale przecież nie jedyną) z najsym
patyczniejszych postaci Rosjan w polskiej literaturze. Swoją postawę życiową, w
tym przyjacielską postawę wobec Polaków, „racjonalizuje” Ryków przysłowiem
„lepsza zgoda od niezgody”. Jest kapitan szlachetnym rosyjskim patriotą, podziwia
Suworowa, troszczy się o żołnierzy. Jest odważny, uczciwy, nieprzekupny, przeci
wstawia się polskiemu przekonaniu, że „każdy Moskal złodziej”. Stoczył kilka
walk z Polakami, wygrywał i przegrywał, nie żywi jednak niechęci, szanuje ich,
ale również domaga się szacunku. Wieloma cechami zbliża się do Polaków, jest
chętny do wypitki i wybitki; swoją słowiańską duszą, szczerością i naiwnością wz
budza sympatię i szacunek. Rozumie, co najważniejsze, on – poddany cara, polskie
pragnienie wolności.
Wiele takich postaci Rosjan znajdziemy w twórczości Słowackiego; brak cen
zury w miesiącach Powstania Listopadowego pozwolił mu wyrazić przekonanie, że
nad Newą „ludzie też mają duszę”. Nie odnosiło się to do carskiej rodziny, co pokazał
w Kordianie, której panowanie znaczą kolejne mordy. Najpiękniejszą niewątpliwie
kreacją poety jest Major Wołdemar Hawryłowicz (właściwie zruszczony Czerkies)
z Fantazego, zdecydowanie wybijający się pięknością i czystością moralną na tle
polskich kabotyńskich magnatów i ludzi oddanych władzy pieniądza. Samobójcza
śmierć bohatera „za honor” pozwala Polakom zrozumieć teatralność ich życia. Ale
jest owo samobójstwo także gestem ekspiacji za grzech zaniechania z przeszłości –
Major, dekabrysta, towarzysz Bestużewa, „miał w ręku harmatę i życie Carskie”,
stał na placu Senackim, „przy loncie – I nie wystrzelił”.
W twórczości Słowackiego znajdziemy jeszcze kilka takich kreacji Rosjan. Podob
nym człowiekiem honoru jest dowódca wojsk rosyjskich walczących przeciw konfeder
atom barskim – Kreczetnikow (Ksiądz Marek, 1843); on, „jenerał ruski”, czuje „wielki
szacunek”, do Puławskiego, chce traktować go jak przyjaciela. „Adiutanty Paskiewic
za” widzą w generale Sowińskim (Sowiński w okopach Woli) świętego, oddają mu
cześć na kolanach. Matka Makryna, męczennica za wiarę (Rozmowa z matką Makryną
Mieczysławską), przestrzega przed oskarżaniem rosyjskich „biedaków”, którzy „wszy
scy pod wielkim i krwawym uciskiem/ Czekają tylko na pierwszą dogodność” i ws
pomina rosyjską mniszkę, która umożliwiła bazyliankom ucieczkę.
Na szczególną uwagę zasługuje wszakże fragment rozpoczętego przez
Słowackiego dramatu Książę Michał Twerski, który określony został przez badac
zy jako „krótki zarys dziejów ducha rosyjskiego” [Kiślak 1991: 303]. Przeciwstawił
w nim poeta wolnego ducha rosyjskiego żyjącego w Nowogrodzie zbrodniczej,
niewolnej Moskwie. Słowacki pisał o tym również w posłaniu Do księcia A. C., w
którym przeciwstawił despotyczną Moskwę wolnym republikom Rusi.
Mickiewiczowską koncepcję Rosji przejął Norwid, czego najpełniejszym
wyrazem jest „pieśń” Do wroga z roku 1863. Sprecyzowane zostało w tym wierszu
pojęcie wroga, którym dla Norwida jest ten, kto „promienie prawdy” traktuje jako
narzędzie zbrodni. Norwid widzi w nim niewolnika, zmuszanego do mordowania
„własnych proroków”. Poeta wzywa jednak do „roz-niewolenia”, wierzy bowiem
w istnienie we „wrogu” człowieczeństwa. Norwid odróżniał rząd od ludności
rosyjskiej, co najpełniej wyraził w niezwykłych słowach: ,,Do słowa Moskal, do
słowa Moskwa przywiązywanie ohydy jest zarazem przeciw-historyczną i przeciw-
polityczną działalnością”. Wierzył Norwid w siłę moralnego oddziaływania Pol
ski jako źródła reform cywilizacyjnych na Rosję. Zdawał sobie przy tym sprawę,
że Moskwa, pijąc z tego polskiego „źródła”, jednocześnie „depce je nogami”. Ale
też był przekonany, że od przyszłości rosyjskiego państwa uwarunkowana jest
„przyszłość republikanizmu na świecie”.
Jedynym spośród wielkich romantyków, który deklarował nieprzejednaną
nienawiść do Rosjan był Zygmunt Krasiński, chociaż jego ojciec Walerian był
jednym z najgorliwszych carskich służalców. Rozwinięcie tej deklaracji znajdzi
emy w egzaltowanym wierszu Do Moskali z 1841. Podkreśla w nim Krasiński
swoją dziedziczną, atawistyczną właściwie nienawiść do Rosjan: „...bo z mlekiem
wyssałem,/ Że was niecierpieć jest święcie i pięknie!
Ale jeśli warto mówić o Moskwie Krasińskiego, to wcale nie dla tych
płomiennych i naiwnych zapewnień o nienawiści. Twórca Nie-Boskiej Kome
dii obawiał się rewolucji, „rzezi dziecinnej”, „wyniszczenia”, jak pisał w Psalmie
miłości. Otóż w czasach, gdy w Europie zachodniej nikt nie spodziewał się re
wolucji rosyjskiej, Krasińskiego przepełniała największym przerażeniem właśnie
wizja rewolucji w Rosji. Rewolucja to dla poety zło, rewolucjonista to nosiciel zła,
można by więc uznać, iż prosta implikacja każe Krasińskiemu określić go mianem
Moskala. Nie jest to jednak wcale ani tak proste, ani tak oczywiste. Autor Psalmów
przyszłości, podobnie jak jego wielcy poprzednicy, przypisywał Polsce rolę prze
wodniczki Słowiańszczyzny (pisał o tym w poemacie Przedświt oraz w pracy O
stanowieniu Polski z Bożych i ludzkich względów), nie mógł więc zgodzić się z
„duchem mongolskim”, który nie tylko zwycięży ducha słowiańskiego, ale doprow
adzi do rewolucji europejskiej.
Istotne zmiany w stosunku do literatury romantycznej w polskim poznawaniu
Rosji przyniosły dzieła po klęsce Powstania Styczniowego. Istotne miejsce
w owym przeorientowywaniu zajmuje twórczość Józefa Ignacego Kraszews
kiego, zwłaszcza powieść Moskal (1865). W eseistycznym wstępie do niej pisarz
skonstatował, iż kilka wieków pisania o Rosji i Rosjanach nie wystarczyło, by ten
kraj i naród poznać. Pełni obrazu nie stworzyły ani „płatne apologie”, ani „ostre
diatryby”. Pierwsze dawały „kłamliwe ideały”, drugie zaś „dziwaczne karykatu
ry”. Kraszewski przyjął jak gdyby zasadę poznania empiryczno-eksperymental
nego, małe polskie dziecko „zesłał” na wychowanie do Rosji, by później w pełni
ukształtowanego dorosłego Rosjanina skonfrontować ze światem, z którego
wyszedł. Genetyczne determinanty poddał, jak byśmy dzisiaj powiedzieli, próbie
zaprogramowania kulturowego. Ciekawe to założenie osłabia jednak przyjęta a
priori i wyłożona we wstępie teza. Kon�ikt polsko-rosyjski tłumaczy w nim pisarz
ścieraniem się idei swobody z niewolą, polską wyższością moralną nad moskiews
kim zepsuciem. Wierzy Kraszewski w możliwość powstania „narodu potężnego i
wielkiego”, pod warunkiem wszakże odstąpienia od wychowania moskiewskiego,
które niszczy szlachetność, zbydlęca człowieka, kształcąc w nim pychę, samolub
stwo, próżność. Każdy Rosjanin, któremu szczęśliwie uda się zachować w sobie
cechy ludzkie, zostanie zniszczony na katordze, na wygnaniu, zrównany zostanie z
innymi niewolnikami. Pojawienie się Puszkina, Lermontowa, Gogola to dla pisarza
tylko niezrozumiały wypadek pojawienia się „kwiatów na pognoju”. W „krótkim
kursie” historii Rosji, kompensując chyba rozpacz z powodu klęski styczniowej, au
tor Moskala podkreśla, że na nic zdały się działania kolejnych carów, nie posunęły
one „o krok cywilizacji rosyjskiej”, nie zmieniły braku szacunku do człowieka.
Kraszewski przełamuje dychotomiczną koncepcję romantyzmu oddzielającą do
brego Rosjanina (Słowianina) od okrutnego caratu. Albo inaczej, romantyczne
rozróżnienie caratu od narodu nie oznacza u niego zrzucenia odpowiedzialności
tylko na despotyczny system władzy, ponieważ „pozorny” patriotyzm uczynił Ros
jan „wspólnikiem zbrodni”. Przestrzega jednak Kraszewski przed typowo polskim
grzechem – brakiem troski o rozdzielenie „rządu od narodu”, dzięki któremu łatwo
w Polsce uzyskać popularność „okazując nienawiść do Moskali”.
Najwyrazistszą, jak na czasy, w których powstała, postać Rosjanina w powieści
dojrzałego realizmu stworzył Prus w Lalce (1890). Rosyjski kupiec Suzin ma
świadomość inności wobec Polaków, mówi wprost „ja nie wasz człowiek: za dobro
daję dobro”. Jest niemal personi�kacją tego wszystkiego, co kojarzy się pozyty
wnie z „szeroką duszą rosyjską”. Odrzuca sztuczność i interesowność. Jest wi
erny w przyjaźni, szczery, otwarty, bezceremonialny, rubaszny i praktyczny, umie
korzystać z uroków życia i zachęca do tego polskiego przyjaciela.
W innych powieściach tej epoki, związanych szczególnie z problematyką
powstańczą, Rosjanie pojawiają się dość często i nie zawsze występują jako okrutni
żołdacy, bezwzględni pogromcy miatieżnikow. Często reprezentują oni marzenia
słowiano�lów o zjednoczeniu różnych narodów w walce przeciw caratowi.
Do romantycznego spojrzenia na Rosję nawiązywał na przełomie XIX i XX
wieku Stanisław Brzozowski. Był bowiem przekonany, że „kto myśli o przyszłości
Polski, musi rozumieć Rosję, musi ją rozumieć lepiej, niż ona sama siebie pojmuje,
jeżeli chce ją wyprzedzić”. Wysiłek ten podjął przede wszystkim w Płomieniach
(1907), w żywej dyskusji z Biesami Dostojewskiego, który „przyjmuje moralną
odpowiedzialność za całe straszliwe dzieje Rosji”. W kolejnych utworach powracał
Brzozowski do Rosji, poprzez jej literaturę wchodził w problematykę uniwersalną,
przeciwstawiał dynamiczność, dorosłość i otwartość duszy rosyjskiej zaściankowej
duszy polskiej. Zarzucał Polakom duchowy arystokratyzm ograniczający możliwość
zrozumienia „człowieka podłego”, dostrzeżenia w nim człowieczeństwa. Zresztą
podobnie jak Wacław Berent w Oziminie (1911), w której Rosjanin obnaża i demi
tologizuje tzw. naturę polską.
Stereotypowe ujęcie Rosjan przezwyciężył także Stefan Żeromski i to w kilku
powieściach. Przede wszystkim w kreacji Wiesnicyna z Wiernej rzeki (1912), car
skiego o�cera przysłanego nad Wisłę do zniszczenia polskich buntowników. Jest
on szaleńczo zakochany w polskiej pannie (ów schemat przełamie dużo później
Iwaszkiewicz w opowiadaniu Noc czerwcowa, w którym to Polka, żona powstańca
skazanego na Sybir, zakochuje się rosyjskim o�cerze). Pisarz pokazuje go jako
człowieka, każe mu zastanawiać się nad sensem uczestnictwa w „jałowej walce”,
w której zabrakło „męstwa, tęgości charakteru, wojennego rozumu i świadomego
czynu”. Owo rozdarcie, które rozgrywa się w duszy Wiesnicyna, nie jest moty
wowane tylko „dziką miłością i namiętnością” do polskiej raskrawicy, ale bolesną
świadomością przeciwstawienia się świętym dotychczas zasadom. Wcześniej
był czytelnikiem „wzniosłych inwektyw genialnego emigranta” Hercena, teraz
stał się „kontynuatorem grzechów petersburskiego caratu”. Nie jest to na pewno
postać jednoznaczna, widzimy jego wielkoduszność i szlachetność, gdy pow
strzymuje się od zabicia znalezionego rannego powstańca, ale także zaciekłość w
walce i wyniosłość zwycięzcy nad pokonanym, niemożność dostrzeżenia wroga
w polskim niewolniku. W Urodzie życia (1912) powrócił Żeromski do problemu
Kraszewskiego z Moskala, wykreował postać Piotra Rozłuckiego, zruszczonego
Polaka, który skierowany do pilnowania porządku w „Przywiślańskim Kraju”
odnajduje w sobie polskość i całą jej tragiczną historię. Zakochana w nim Tati
ana, córka rosyjskiego generała, określa to „polską ponurością”, przeciwstawiając
jej „urodę życia”, tajemniczość, ale i psychiczną perwersję, cyniczną �lozo�ę,
skłonności zbrodnicze.
Literatura Dwudziestolecia międzywojennego niepodległej Polski porzuciła
piękną tradycję „Mickiewiczów, Norwidów, Brzozowskich” [Czapski 1990: 180].
Bliższy epoce zdawał się być Kraszewski, którego Moskal wznowiony został
w roku 1930. Międzywojnie w generalnie negatywnym obrazie Rosji i Rosjani
na rekompensowało ponad stuletnie ograniczenia i konieczność sięgania przez
literaturę po ezopowy język. Trzeba jednakże pamiętać, że niepodległość, także
w piśmiennictwie, zaowocowała przesunięciem Rosji na plan znacznie dalszy,
niż to było w epokach poprzednich. Wyjątkowe były jedynie lata wojny z bolsze
wikami o utrzymanie niepodległości, kiedy powstało mnóstwo utworów satyry
cznych i dokumentarnych, mało wszak wartościowych. Polscy pisarze zmagali
się z przerażającym fenomenem przewrotu, a potem z wejściem jego dzikich ak
torów w sielankową przestrzeń ziemiańskiego świata. Ową atmosferę świetnie
oddaje tytuł książki I. Lutosławskiej Bolszewicy w polskim dworku (1922), który
poza przerażeniem, wstrętem i pogardą odsłania zetknięcie się dwóch światów,
dwóch cywilizacji, a właściwie cywilizacji z barbarią. To historyczne przerażenie
nakładało się niczym w palimpseście na kształtowane przez wieki idiosynkrazje,
antyrosyjskie wychowanie patriotyczne.
W międzywojennej literaturze, której przyszło zmierzyć się z nowym wyzwani
em, z Rosją bolszewicką, nie zauważono właściwie jakościowej różnicy między
Rosjaninem przedrewolucyjnym i Rosjaninem z czasów sowieckich. Dominowało
przekonanie o przejęciu przez „carat czerwony” dziedzictwa „białego caratu”, cze
mu najpełniejszy wyraz dał Jan Kucharzewski w swojej monumentalnej, wielo
tomowej historii Rosji. Nowy antybolszewizm nałożył się na tradycyjną polską
rusofobię [Pogonowska 2002: 90]. I ta niedobra tendencja przetrwała i utrwaliła się
w powojennych latach „przyjaźni polsko-radzieckiej”. A pierwsze przejawy tego
zjawiska ujawniły się właśnie w czasie wojny polsko-bolszewickiej, którą odbi
erano jako próbę narzucenia suwerennemu państwu nowych porządków zaprow
adzonych w Rosji, ale przecież widziano w niej przede wszystkim kontynuację
antypolskiej polityki Rosji. W takim ujęciu nie był to kon�ikt wartości i idei, ale
odwieczny kon�ikt wrogich narodów. Kłóciło się to zresztą z intencją odezwy
Piłsudskiego wydanej w najtrudniejszych dniach lata 1920 r., kiedy do Warszawy
zbliżała się armia bolszewicka, w których wyraźnie przeciwstawił tyrańską władzę,
tym razem bolszewików, ludowi rosyjskiemu. Słowami tymi Piłsudski nie tylko raz
jeszcze dowiódł, że był dziedzicem literatury romantycznej, ale także antycypował
nastawienie najwartościowszych dzieł powojennych..
Dominował w literaturze nurt atawistycznej nienawiści. Juliusz Kaden-Band
rowski, jeden z najważniejszych prozaików międzywojnia, we wspomnieniowej,
adresowanej do młodzieży książce Nad brzegiem wielkiej rzeki umieścił fragment
jednoznacznie kształtujący nastawienie do Rosji. Opowiedział w niej przeżycia
towarzyszące oglądaniu mapy, która przedstawiała kraje europejskie za pomocą
ludzi i zwierząt. Po malutką, płaczącą Polskę sięga „ogromna niedźwiedzica biała”,
która, co oczywiste, jest alegorią Rosji.
Wcześniej Kaden wspominał, że w dziecięcej zabawie „pokrzywy były zawsze
Rosjanami, wycinaliśmy je drewnianymi mieczami, za to, że Rosjanie gnębią Po
laków”. Jego książka, odtwarzając klimat patriotycznego wychowania w epoce
zaborów kształtowała polską antyrosyjskość w czasie niepodległości. Podobnie
jak wiersze Iłłakowiczówny poświęcone walce komunistów z religią, z polskimi
kapłanami w Rosji sowieckiej. Jeden z nich zatytułowała poetka Opowieść o mosk
iewskim męczeństwie, wpisując zamordowanego księdza w poczet o�ar kilku
wiekowego terroru rosyjskiego, czego jaskrawym dowodem epitet w tytule poema
tu. W książce przedstawiającej polską myśl historyczną XIX i XX wieku wobec
Rosji Andrzej Wierzbicki zrekonstruował, „krąg «rosyjskich» asocjacji, które [...]
[stanowiły od dawna] dla wielu Polaków swoisty szablon identy�kacyjny, odno
szony do rosyjskiego ludu i rządzonego przez samowładcę państwa”: „więzienie –
okrucieństwo – niewola, car – knut – biurokracja” [Wierzbicki 2001: 222]. I ta właśnie
antyrosyjska, martyrologiczna tradycja święciła triumfy w Dwudziestoleciu. Celnie
i gorzko ową postawę podsumował Leon Kozłowski: „Mieliśmy przed sobą nowe
zjawisko zupełnie, ale nie widzieliśmy jego cech właściwych, bo patrzyliśmy przez
pryzmat przekazany przez tradycję” [Pogonowska 2002: 52].
Istotną cezurą w dziejach międzywojennego pisania o „nowej” Rosji mógł stać
się rok 1932, w którym rząd II Rzeczypospolitej podpisał układ ze Związkiem Sow
ieckim. Umożliwił on wjazd do „ojczyzny proletariatu” polskim reportażystom i
pisarzom. Dał im szansę dostrzeżenia różnic między imperium carskim i stalinows
kim. Liczne teksty powstałe po tych kontrolowanych wyjazdach nie przyniosły jed
nak książek zbliżonych rangą do nieco późniejszych dzieł Celine’a (Mea culpa)
czy Gide’a (Powrót z ZSRR). Przyniosły natomiast odpowiedzi na olbrzymie zain
teresowanie i równie wielki niepokój Polaków, „jak jest w Rosji”. W odpowiedz
iach podkreślano jednak raczej „wieczną Rosję”, mody�kując tylko pewne człony
triady „szablonu identy�kacyjnego”.
Krótką niepodległość II Rzeczypospolitej dobiło wkroczenie armii sowieck
iej 17 września 1939 roku, które zwieńczyło zawarty 23 sierpnia 1939 roku układ
Ribbentrop-Mołotow, potraktowany przez Polaków jako kolejny, IV rozbiór Rzec
zypospolitej. Jacek Kaczmarski napisał po latach, że na jednym sztandarze złączyły
się wówczas „gwiazda, sierp, hakenkreuz i młot”. Dla armii sowieckiej było owo
wkroczenie momentem zwycięskiego rewanżu za odwrót spod Warszawy w roku
1920. Rozpoczęło ono blisko dwuletni okres okupacji wschodnich ziem Rzeczy
pospolitej, ich bezwzględną sowietyzację, krwawy terror, niezwykły nawet jak na
te ziemie srogo doświadczone przez historię.
Podobnie bezwzględnie okrutny los spotkał ziemie znajdujące się obecnie
w granicach Polski (tereny Rzeczypospolitej z pierwszej okupacji sowieckiej
pozostały poza jej granicami) w latach ofensywy Armii Czerwonej w latach 1944-
1945. To, co przez jednych bywa nazywane „wyzwoleniem”, inni określają „zdoby
ciem władzy”, żeby posłużyć się tytułem powieści Miłosza poświęconej tym
wydarzeniom. Wejście Armii Czerwonej doczekało się niezliczonych utworów,
większość jednak z nich powstała w kraju znajdującym się de facto pod okupacją
sowiecką. Były to więc peany na cześć „braterstwa broni” z „wyzwolicielką ludów”.
Kreowały one wizerunek niezwykle sympatycznego, odpowiedzialnego żołnierza,
przynoszącego Polsce wolność i sprawiedliwość społeczną. Agitacyjny charakter
tych utworów przyczyniał się do ich miałkości, „wspólna walka” nie doczekała się
dzieła na miarę tych wydarzeń.
W utworach odtwarzających „wyzwolenie” odnajdujemy szeroki wachlarz
kreacji Rosjan. Bywał to portret wyzwoliciela, który ratował życie, i takie wiz
erunki nie występują wyłącznie w tekstach podrzędnych, propagandowych. Tak
pisali polscy Żydzi (Zwycięstwio H. Grynberga, Czarne sezony M. Głowińskiego).
W literaturze emigracyjnej, choć nie tylko, dominował wizerunek dzikusa, chama,
łasego na zegarki i inne dobra nie znane w jego świecie. Obdarty sowiecki żołnierz
z pepeszą na sznurku, znalazłszy się na polskich ziemiach, zakładał na rękę budzik,
im większy, tym lepiej. Żony aparatczyków przychodziły na bale w jedwabnych
koszulach nocnych, uznając, że przywdziewają najbardziej eleganckie kreacje
(Zwycięstwo Henryka Grynberga, W domu niewoli Beaty Obertyńskiej).
Najważniejsze jednak zapisy polskiego doświadczenia Rosji sowieckiej i wiz
erunki Rosjan w powojennej literaturze znajdziemy w książkach-świadectwach z
Gułagu. U Polaków skazanych na łagier pobyt w najniższym kręgu ziemskiego
piekła powodował najczęściej trwałą, organiczną, chciałoby się powiedzieć,
nienawiść, ból i strach. Odpowiedzialność za uwięzienie w kraju spadała nie tylko
na system w nim panujący, ale także na jego mieszkańców, na język, na kulturę,
na przyrodę. Nie przypadkiem B. Obertyńska podkreślała „dławiącą nienawiść
czuję do wszystkiego co tutejsze” (W domu niewoli) choć w jej książce odnaleźć
można również antidotum na te zrozumiałe przecież uczucia. Opuszczenie „domu
niewoli” zaś wiązało się z pragnieniem dania świadectwa cierpieniu indywidual
nemu, narodowemu, a nie wolą dostrzeżenia cierpień innych, zwłaszcza Rosjan.
Płaszczyzna narodowa przesłaniała płaszczyznę ogólnoludzką. Tym bardziej więc
godni zauważenia są ci twórcy, którzy nie poddali się nienawiści, przezwyciężyli
narodowe resentymenty. Niewątpliwie Józef Czapski (Na nieludzkiej ziemi, Ana
tol Krakowiecki (Książka o Kołymie), Jerzy Gliksman (Powiedz Zachodowi), i
oczywiście Gustaw Herling-Grudziński (Inny Świat). W ich książkach dominu
je rozróżnienie między Rosją sowiecką i niesowiecką, „inną”. Antysowieckość
nie oznacza rusofobii, wręcz przeciwnie, skłania i zachęca do poszukiwania ta
kich postaw wobec współczesnej im sowieckiej „cywilizacji więziennej”, które
odznaczały się wiernością dla humanistycznej i liberalnej tradycji XIX-wiecznej
myśli rosyjskiej. Owe postawy polscy pisarze odnajdywali nie tylko w wolnej,
powstającej wbrew cenzurze, literaturze rosyjskiej, ale przede wszystkim w zach
owaniach ludzi, z którymi zetknęli się w czasie przymusowego pobytu w Związku
Sowieckim. Pomimo dramatycznych doświadczeń osobistych wymienieni twórcy
z zaskakującą wytrwałością powracali w twórczości do problematyki rosyjskiej,
udowadniając, że Rosja to nie to samo co sowiecka „nieludzka ziemia”, Rosjanin
to nie homo sovieticus, a rosyjski nie znaczy sowiecki. Udowadniali, że największe
o�ary ponieśli Rosjanie, że oni właśnie najbardziej ucierpieli od systemu komu
nistycznego. W szerszej perspektywie – próbowali przeciwstawić się polskiemu
stereotypowi Rosjanina i zmierzyć się z antyrosyjskim kompleksem Polaków,
przejmując dziedzictwo romantycznego rozróżnienia „dwóch Rosji”.
Najważniejszym niewątpliwie tekstem pokazującym polskie doświadczenia w
Związku Sowieckim jest Inny Świat Gustawa Herlinga-Grudzińskiego, którego
podtytuł brzmi Zapiski sowieckie. Bohaterami większości narracyjnych epizodów
Innego Świata są głównie Rosjanie spotykani w więzieniach i w łagrze, którzy
zdają się przeczyć tezie o “rabstwie”. Jedną z najpiękniejszych, jeśli w ogóle nie
najpiękniejszą, postaci Rosjan, jaka kiedykolwiek wyszła spod polskiego pióra, jest
Michaił Aleksiejewicz Kostylew. Herling przedstawia proces jego duchowego dojrz
ewania od momentu bezgranicznego zaufania politgramocie aż po pełne zrozumi
enie losu człowieka w systemie stalinowskim. Od tej chwili trwa on w heroicznym
proteście, opala sobie w ogniu rękę, by nigdy nie pracować w łagrze, w ten sposób
dobrowolnym cierpieniem przezwycięża cierpienie narzucone. Znaczenie postaci
Kostylewa wzrasta dzięki zdialogizowaniu jej z kolejną Herlingowską bohaterką –
Natalią Lwowną. Personi�kują bowiem te postaci w książce Grudzińskiego dwie
różne postawy wobec męczeństwa, wobec losu. Obie są piękne i obie dramatyc
zne, w obu „inna” Rosja odnalazłaby swoje najlepsze i najpiękniejsze rysy. Dzięki
tym postaciom Inny Świat można odczytywać jako dokument narodzin heroicz
nego buntu ludzi żyjących w świecie, gdzie niedopuszczalny jest sprzeciw zarówno
na płaszczyźnie politycznej, jak i mentalnej. Książka Grudzińskiego jest bowi
em utworem o powolnym zyskiwaniu przez „przyjaciół-Moskali” siły duchowej
i niezależności. Herling pierwszy dostrzegł to, o czym pisał później w związku
z Pierwszym kręgiem Sołżenicyna, iż świat łagru może stanowić „zalążek innej
Rosji”. Obozowe obserwacje Herlinga wyraźnie jednak świadczyły, że ukazana w
Innym Świecie piękna rosyjska plejada, stanowiąca zaczyn nowej Rosji, to zaled
wie garstka, większość zasługiwała według Grudzińskiego na miano „wiecznych
niewolników”. Pojawia się tu rozpięcie między podziwem, nawet miłością do Ros
jan przeciwstawiających się systemowi, a niechęcią i oskarżeniem o uległość, która
wspiera ów system i innych zmusza do przyjęcia postawy niewolnika [Sucharski
2002: 23-40].
Każdy niemal z piszących o Rosji wspiera swoje sądy mądrymi uwagami marki
za Astolphe de Custine, w których raczej należałoby dojrzeć, jak sądził Herling,
przenikliwą wizję niż diagnozę, bo obraz Rosji nakreślony przez Francuza bardziej
przypominał Rosję breżniewowską niźli Rosję mikołajowską. Rzadko natomiast
cytuje się równie przenikliwą opinię de Custine’a na temat relacji polsko-rosyjs
kich. Mądry markiz zauważył: „Nienawiści obywatelskie na próżno rozdzielają te
dwa ludy, natura je łączy wbrew nim samym. Jeżeli polityka nie zmusiłaby jednego
do prześladowania drugiego, opamiętałyby się i pokochały”. Czy nie dlatego za
pomina się o tej uwadze, że kłóci się ona z przekonaniami o „odwiecznej wrogości”
Polaków i Rosjan? Że podważa myślenie stereotypem? Opinia de Custine’a znajduje
pełne potwierdzenie w tekstach literackich, które uważnie przeczytane pozwalają
dostrzec znacznie bardziej skomplikowany, niejednoznaczny polski wizerunek
Rosjanina. Mickiewicz w Panu Tadeuszu zauważył, że „co Francuz wymyśli, to
Polak polubi”. Zacznijmy oswajać się ze spostrzeżeniem de Custine’a. Potem może
przyjdzie czas na jego polubienie. Bo sprzyjają temu niewątpliwie okoliczności his
toryczne i polityczne. Po długim, wieloaktowym dramacie prześladowań przyszedł
czas, miejmy nadzieję – nie tylko antrakt między kolejnymi aktami wrogiej poli
tyki, w którym prześladowania ustały. Ale też nie bardzo wiadomo, co ta epoka
przyniesie nam, Polakom i Rosjanom, w naszych wzajemnych relacjach. Żyjemy
teraz jak w „grubej tkanicy”. Czy z tego kokonu, sparafrazujmy pytanie Mick
iewicza, wyfrunie – ćma niechęci, wrogości czy może „jasny motyl” sympatii,
przyjaźni, a choćby tylko „opamiętania” i zrozumienia?
Bibliography:
Brandys K. (1982), Miesiące 1980-1981. Paryż.
Bystroń J. S. (1933), Przysłowia polskie. Kraków.
Czapski J. (1990), Czytając. Kraków.
Janion M. (1979), Reduta. Romantyczna poezja niepodległościowa. Kraków .
Kępiński A. (1990), Lach i Moskal. Z dziejów stereotypu. Warszawa –
Kraków.
Kiślak E. (1991), Car – Trup i Król – Duch. Rosja w twórczości Słowackiego.
Warszawa.
Klarnerówna Z. (1926), Słowiano�lstwo w literaturze polskiej lat 1800 do 1848.
Warszawa.
Maciszewski J. (1968), Polska i Moskwa 1603-1618. Opinie i stanowiska szlachty
polskiej. Warszawa.
Miłosz Cz. (1990), Rodzinna Europa. Warszawa.
Pogonowska E. (2002), Dzikie biesy: wizja Rosji Sowieckiej w antybolszewick
iej poezji polskiej lat 1917-1932, Lublin.
Puszkin A. (1982), Wybór wierszy. Oprac. B. Galster. Wrocław – Warszawa –
Kraków.
Stefanowska Z. (1976), Próba zdrowego rozumu. Warszawa.
Sucharski T. (2002), Dostojewski Herlinga-Grudzińskiego. Lublin.
Tazbir J. (1973), Stosunek do obcych w dobie baroku, w: Swojskość i cudzozi
emszczyzna w dziejach kultury polskiej. Warszawa.
Tazbir J. (1998), W pogoni za Europą. Warszawa.
Ulewicz T. (1948), Świadomość słowiańska Jana Kochanowskiego. Kraków.
Wierzbicki A. (2001), Groźni i wielcy. Polska myśl historyczna XIX i XX wieku
wobec rosyjskiej despotii. Warszawa.
Ивона Анна Ндьяй
СТЕРЕОТИПЫ ОБРАЗА РОССИИ
В ПОЛЬСКИХ СРЕДСТВАХ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ
«ГАЗЕТА ВЫБОРЧА» – «GAZETA WYBORCZA»)
Понятие стереотипа (гр. typos «oтпечаток», stereos «твердый, плотный»)
впервые было введено в социальные науки в 1922 г. американским журна
листом и
политологом У.
Липпманом, который в своем произведении Обще
ственное мнение (Public Opinion, Нью-Йорк, 1922) oпределил стереотипы
как «образы в голове», которые возникают в результате реакции на внеш
ние раздражители [Tyszkowska-Kasprzak 2006, 107]. В своей статье Липпман
представил термин «стереотип» в качестве синонима представлений лично
сти о
некоторых явлениях окружающей действительности. По его мнению,
человек видит скорее то, что он ожидает увидеть, чем то, что существует
в действительности. С этого момента данный термин стал популярен среди
ученых различных отраслей гуманитарных наук. Стереотип превратился в
предмет анализа психологии, философии, литературоведения, лингвистики,
а также социологии. Из наиболее известных работ, которые появились в Поль
ше, следует отнести монографии З. Митоска [Mitosek 1974], З. Хлевиньского,
И. Курч [Chlewiński, Kurcz 1992], Е. Бартинский [Bartmiński 2006] и др.
Значительная роль в создании и упрочении стереотипов принадлежит
средствам массовой информации. Ведь СМИ оказывают огромное воздей
ствие на формирование мнений, образцов «культурополагающего» поведе
ния, моделей потребления и т.д. Кроме этого, принимая во внимание ши
рокую доступность и радиус действия публикаций прессы, а также поль
зующуюся признанием получателей достоверность прессы, можно считать,
что она является источником восприятия oкружающей действительности.
Поэтому наблюдающиееся в настоящее время динамическое развитие СМИ,
а также связанные с этим метаморфозы, оказывают принципиальное влияние
на формы и функции передачи информации, также в контексте вопроса фик
сации стереотипов в СМИ.
Целью данной статьи является представление результатов анализа этого
процесса на отдельно взятом примере: образ России в польских средствах
массовой информации. Следует при этом отметить, что на формирование
образа России в СМИ влияет множество факторов. Это, прежде всего, об
щий исторический опыт, который в
значительной степени предрешил харак
тер сегодняшних стереотипов мышления, менталитета, а также восприятия
явлений, происходящих в двусторонних отношениях. Нельзя обойти также
роль других факторов, которые предрешают способ представления России
в польских СМИ. Это, в частности: географическое соседство, миграция в
поисках заработка в направлении Россия – Польша, политика Moсквы в
от
ношении ЕС, позиция глав государств и выбранный ими политический курс.
Обращаясь к теме иссследования стереотипов образа России в польской
прессе в
качестве показательного примера, мы выбрали вторую в Польше по
уровню продажы ежедневную газету, издателем которой является медиаль
ный концерн АО «Агора» (Agora S.A.). «Газетa Выборча» считается одной из
самых влиятельных и
существенным образом формирующих общественное
мнение польских ежедневных газет. Она была создана в соответствии с уста
новками «Круглого стола» (встреч представителей государственной власти
ПНР, оппозиции (профсоюза «Солидарность»), а также польского костела, в
первой половине 1989 г., ставших началом демократических преобразований
в Польше) как информационно-публицистический ежедневник, представля
ющий интересы оппозиции в период избирательной кампании по выборам в
сейм и сенат, т.е. интересы политических сил, сосредоточенных вокруг Неза
висимого самоуправляющегося профессионального союза «Солидарность».
Позже стала газетой либерально-демократического направления. Первый но
мер вышел 8 мая 1989 г. тиражем 150 тыс. экз. Он был подготовлен дватцатью
журналистами, большинство которых ранее было связано с конспиративным
еженедельником «Тыгодник Мазовше» («Tygodnik Mazowsze»). Через полтора
года средний тираж уже составлял 500 тыс. экз. В настоящее время средняя
величина продажи составляет около 450 тыс. экз. – согласно оценкам, газе
ту читает 5,5 млн чел. С самого начала главным редактором является Адам
Михник. В сентябре 1990 года в результате все углубляющегося раздела в
давнем лагере «Солидарности», Лех Валенса, тогда председатель НСПС «Со
лидарность», лишил газету права использовать лототип профсоюза и девиз
«Нет свободы без Солидарности». Начиная с 2003 г., девиз «Газеты» - «Нам
не все равно» [Ejsmont 2007: 84-85].
«Газетa Выборча» является, вместе с тем, одним из самых неоднозначных,
вызывающих споры, польским СМИ. По мнению ее сторонников, «Газетa»
продолжает оставаться объективным ежедневником, представляющим ши
рокий спектр мнений по различным политическим, социальным, экономиче
ским, историческим, культурным, религиозным вопросам, последовательно
защищающим права человека и гражданина, плюрализм, демократию и свобо
ду слова, выискивающим различные нарушения в области публичных отно
шений, клеймящим всяческие нарушения закона, коррупцию и нетерпимость.
По мнению же противников, «Газетa Выборча» скорее стремится к монополи
зации общественного мнения одним, популяризированным ее редакцией на
правлением, называемым ими «лево-либеральным», чем к действительному
плюрализму, а также приспосаблиает представляемые факты под собствен
ную политическую линию. Самые крайние критические мнения о «Газете», в
свою очередь, интенсивно заполнены акцентами антисемитизма.
Aнализ содержания «Газеты Выборчей», который с методологической
точки зрения мы провели по четырем аналитическим плоскостям - согласно
Г. Гербнеру, касающимся: существования, приоритетов, ценности и соотно
шения явлений, представленных в символическом мире массовой информа
ции, позволяет сделать вывод, что появляющиеся в последние годы в России
мнения о неприязненном отношении польских СМИ представляются полно
стью обоснованными.
По мнению политолога A. дe Лазари, редакторы и авторы публикуемых
материалов не берут во внимание «сложившейся запрограммированности в
области культуры», присущей россиянам, и их чувств. Мы начали в стиле
Оруэлла замазывать куски из истории, разрушать памятники […] Мы начали
доказывать россиянам, что мы их не любим как в советской версии, так и в
российской. Kульминацией такого отношения была реакция польских СМИ
на события в Беслане – вместо сочувствия – ненависть, вплоть до крайно
сти, когда самонадеенный Костшева-Зорбас назвал Путина «Владимиром-
Детоубийцей». С другой стороны, тексты, которые призывали образумиться,
отклонялись редакторской цензурой Адама Михника.
Л. Kейзик отмечает, что вредоносным и при этом усиливающим отрица
тельное отношение поляков к россиянам и наоборот, является обобщение в
СМИ конкретных ситуаций (пример: «Россияне убивают чеченцев»). Тем вре
менем образ России в польских СМИ – это бесконечное перечисление афер,
катастроф, безначалия и бесправия, которым, как правило, покровительству
ет всемогущий Кремль. Если даже публикуются репортажи из России, то они
только укрепляют такие схемы. Вспомним хотя бы последние публикации Я.
Хуго-Бадер: интервью с доктором Л. Пассар – врачем-наркологом, психиа
тором из Восточной Сибири, или же вызывающие содрогание репортажи о
его путешествии в Сибирь под названием «Белая горячка» [Hugo-Bader 2008:
18-21]. В них жирным шрифтом написаны констатации, что Россия «занимает
ведущее место по числу убийств и самоубийств. Ежегодно насмерть спива
ется 40 тыс. чел. Статитический гражданин выпивает 17 л чистого спирта в
год» [Hugo-Bader 2009: 8-17], что создает образ народа, живущего в нищете,
пьянстве, с патологиями.
В свою очередь, наша перепечатка образцов оригинальных российских
материалов состоит исключительно из злобных фельетонов российских ана
логов Ежи Урбана, высмеивающих Президента Путина. По нашему мнению,
следует критически отнестись к факту пропагандирования на страницах за
служенной, многотиражной польской газеты воззрений бывшего российско
го диссидента Юрия Афанасьева. Предложение принять в качестве исходного
пункта дискуссии ультраэкстремистские суждения, пожалуй, не уместится в
границах рационального диспута. [Kowalew 2009: 16].
В то же самое время Агентство «Новости» направляет в редакции главных
польских журналов замечательное периодическое издание «Россия в глобаль
ной политике», с которым сотрудничают признанные авторитеты – Сергей
Караганов, Михаил Делягин, Юрий Дубинин. Однако в польской прессе мы
не найдем перепечаток из этого журнала [Kейзик, 2009 г. - Кiejzik 2009].
Эффекты этой своеобразной обработки в духе определенной доктрины
не только призваны формировать суждения статистического поляка. Они
доходят – и это также является их целью – до российского общественного
мнения, укрепляя предубеждение об антироссийских настроениях в Польше.
Предубеждение достаточно поверхностное. Не учитывает оно, например, тот
факт, что в Польше развивается, причем действительно динамично, интерес
к российской культуре (пьесы современных драматургов не покидают афиши
варшавских театров), а также к русскому языку (растущий интерес к кур
сам русского языка в частных школах, число кандидатов, поступающих на
факультет российской филологии Университета г. Лодзь; иди же несколько
тысяч учащихся – участников Олимпиады по русскому языку).
Обратим при этом внимание на то, что «Газета Выборча» помещается в
границах «нормы», существующей в польских СМИ. К немногочисленным
«безцензурным» изданиям относится, например, краковский двумесячник
«Aрканa» («Arcana»), главный редактор – Aнджей Новак, который, хотя и от
носится к «правым», но на свои страницы пропускает инакомыслящих (o на
шем отношении к России см. выпуск №№ 64-65, 2008 г.). Достаточно, однако,
взять в руки издания «Впрост» («Wprost»), «Наша Польска» («Naszа Polskа»),
«Газета Польска» («Gazetа Polskа»), «Наш Дзенник»(«Nasz Dziennik»), иногда
даже газету «Жечьпосполита»(«Rzeczpospolitа»), чтобы обнаружить многочис
ленные примеры публикаций, в которых способ подхода и представления про
блем, связанных с Россией, прежде всего, это относится к личности и политике
Владимира Путина, что трудно счесть добросовестным и объективным.
«Образумиться» призывают на страницах еженедельника «Пшегленд»
(«Przegląd») либералы: Бронислав Лаговский, а также ведущий польский
россиевед – Aнджей Валицкий. Проблему стереотипического представления
образа России в польских СМИ затрагивает «Жечьпосполита» (выпуск
от
13-14 марта 2004 г.): в приложении «Плюс-Mинус» под заголовком «Сквозь
розовые стекла очков» опубликована полемика Славомира Поповского со
статьей Анджея Валицкого «Россия Путина и польский вопрос», опублико
ванной 29 февраля в еженедельнике «Пшегленд». В «Пшегленде» Валицкий
с явным неприятием отнесся к способу подхода и представления в польской
прессе (именно в серьезной польской прессе) проблем, связанных с Россией,
прежде всего – как указывает заголовок – относя это к личности и политике
Владимира Путина. Тем более, что такой способ представления явно проеци
руется на все польское общественое мнение, и далее на польскую политику
и ее восприятие за рубежом (как русофобию). Однако в польских реалиях не
«Пшегленд» формирует общественное и политическое мнение.
Ради справедливости следует подчеркнуть, что ложные образы в СМИ
появляются в обеих странах. В России антипольские атаки допускает ува
жаемая «Koмсомольская правда», которая славится атаками на «польских
панов», случается это в правительственной «Российской газете», тогда как
самые худшие оскорбления в адрес Польши исходят от «Нашего современ
ника», издаваемого неосталинистами типа Юрия Мухина.
Взаимные стереотипы поляков и россиян подобны. На протяжении столе
тий они опираются на тех же самых кальках и предубеждениях. Почему мы
находимся в плену тех же самых представлений и стереотипов? Ответ на этот
вопрос пробуют найти A.
дe Лазари и O. Рябов в книге «Поляки и русские:
глазами взаимной карикатуры». Oба автора проанализировали почти тысячу
графических представлений поляков и русских, относящихся к последним
300 годам, и все-таки не пришли к однозначному заключению.
Aнализ образа России в польских СМИ, представленный на примере
ежедневника «Газета Выборча», позволяет констатировать, что настоящее
состояние следует определить как представление обзоров событий и субъ
ективных точек зрения. Остается надеяться, что впереди перед нами этап пу
бликации материалов, способных стимулировать поиск решений на трудном
пути освобождения польско-российских отношений от стереотипов.
Библиография:
Bartmiński J. (2006), Językowe podstawy obrazu świata, Lublin.
Chlewiński Z., Kurcz I., Stereotypy i uprzedzenia, t. 1, Warszawa 1992.
Ejsmont M., Świat według dzienników prasowych i tygodników. Analiza
porównawcza, [w:] (Kon)teksty kultury medialnej. Analizy i interpretacje, pod red.
M. Sokołowskiego, Olsztyn 2007, s. 81-90.
Hugo-Bader J., Biała gorączka, [w:] „Gazeta na Święta” (dodatek do „Gazety
Wyborczej” 2008, 24-26 grudnia, s. 18-21.
Hugo-Bader J., Szamanka od pijaków, [w:] „Wysokie Obcasy” (dodatek do
„Gazety Wyborczej” 2009, nr 51 (504), s. 8-17.
Kiejzik
L.,
Korowód
nienawiści
podziwu http://www.puls.ctinet.pl/archiwum/
html/2005_01/20.html, 2009 .
Kowaliow S., Jest nadzieja dla Rosji, [w:] „Gazeta Wyborcza” 2009, 31 stycznia –
1 lutego, s.16.
Mitosek Z., Literatura i stereotypy, Wrocław 1974.
Tyszkowska-Kasprzak E., Piąta rubryka. Stereotypy „obcego” w prozie Sier
gieja Dowłatowa, [w:] „Slavica Wratislaviensia”, t. CXXXV, (red.) T. Klimowicz,
Wrocław 2006, s. 107-119.
Наталия Озерова
ШТРИХИ К ОБРАЗУ ПОЛЬШИ В РУНЕТ
«В движении мельник жизнь ведет в движении….» Эти строки из
песни Франца Шуберта «В путь», бодро открывающие музыкальный цикл
«Прекрасная мельничиха», уместно отнести к размышлениям о подвижности
и энергии Internet коммуникации, суть которой скорость и еще раз скорость:
скорость подачи информации и скорость отклика на те вопросы, которые
взволновали сообщество СМИ в данную минуту.
Однако движенье информации осуществляется во времени и идет в
определенном направлении. Сегодня мы осуждаем новость, но благодаря
техническим изобретениям, всегда есть возможность заглянуть в архивы
сайтов, пройтись по истории вопроса, отметить его константы и новации,
посмотреть, как все виделось месяцы или годы тому назад,
Применительно к теме статьи, сюжет об изменчивости и устойчивости
весьма показателен: развиваясь в истории, русско-польские контакты
устойчивы и подвижны. Отношения тянутся веками, оставаясь в чем-то и
постоянным, они разняться от момента к моменту, от века к веку.
Время в пути – вот возможная единица измерения истории русско-
польских отношений. Только используя данную единицу можно описать
образ Польши, поляков, польской культуры в русском сознании. Казалось бы,
в едином панславянском поле все родственные народы из взаимной симпатии
должны быть несколько комплиментарны, их отношения должны быть
окрашены в неизменные братские тона, оценки лишены острой критичности.
Но еще со славянофильских времен Ивана Аксакова, много написавшего о
польском вопросе, известно, что «славян вообще» не существует. Различные
исторические судьбы, различные географические обстоятельства,
различные конфессиональные миры – все это именно вследствие славянской
«семейственности» приводит то к резкому отторжению, то к агрессивному
нападению и «агрессивной защите».
РУНЕТ – российский Интернет, сайты и порталы на русском языке –
содержит обширную информацию о Польше. Ссылки по ключевому слову
Польша, польский, поляки исчисляются сотнями тысяч [1]. Если учесть, что
Российский национальный домен RU в сети Интернет существует с 7 апреля
1994 г., то объем аналитического материала для исследования представляется
весьма весомым. Он может быть рассмотрен по смысловым категориям
политика, культура, спорт
, или
газ, нефть, польское мясо
, или
преступления
русских против поляков, преступления поляков против русских, преступления
немцев против русских и поляков
и так далее. Можно рассмотреть его на
протяжении определенного отрезка времени, опираясь на статистические
данные, которые выявляют интенсивность обращений к той или иной теме.
В этом обзорном сообщении было интересно остановиться на материалах
последних восьми лет (2000 – 2009 гг.). По ключевому слову
Польша, Польше
и его производным (общее количество документов более 400 тыс.) на первом
месте в поисковой системе оказались ссылки на сайты туристских агентств.
Естественно, на этих сайтах Польша предстает как страна привлекательная
для русских туристов. Чем? Вот первый польский вопрос. Разумеется, в
рекламе идет перечень исторических памятников (Вавель - это шедевр
зодчества Кракова), курортов (Лендек-Здруй ничем не отличается от
европейских курортов), горнолыжных трасс (Закопане называют зимней
столицей Польши) и так далее. Чем привлекательна Польша понятно. Но
если бы только позитив был в этой рекламе, если бы наши отношения не
тяготели к одному из самых эмоциональных знаков препинания, а именно к
вопросительному знаку. И здесь же (что удивительно, именно в рекламном
сайте) путем несложной навигации по страницам вы можете выйти на
материал (без подписи) следующего содержания (www.turizm.ru/poland/
articles/p-907.html): «На прошлой неделе обнародованы результаты опроса,
призванного выяснить симпатии или антипатии поляков по отношению к
другим народам…. Социологи выяснили, что самые большие симпатии
поляки испытывают к американцам, французам, итальянцам и англичанам.
О дружеских чувствах, например, к американцам поведал 61% респондентов,
не любят американцев всего 10%. Наименьшими симпатиями у поляков
пользуются цыгане – 69% опрошенных, настроены против россиян – 55%.
Кроме того, примерно половина респондентов негативно относится к сербам,
евреям и белорусам». При достаточно внимательном просмотре сайтов,
продвигающих на рынке путешествия в Скандинавию, в страны Азии, во
многие европейские страны, такие «смысловые акценты» отсутствуют. В
данном случае предупредили.
По ключевому слову
польский, польская, польское
(общее количество
более 300 тыс. документов) доминирует польский язык (из каждых 15
ссылок в среднем 9). Вот второй польский вопрос. Если предположить, что
русские поверили в тотальную неприязнь поляков к московитам, то откуда
же такое частое обращение к польскому языку? Обилие сайтов указывает на
84
большую востребованность изучения польского языка, переводов с русского
на польский и с польского на русский. Такая простенькая статистика
свидетельствует о том, что контакты весьма активны. Об этом же говорят и
сайты РУНЕТ, которые содержат материалы о польских поисковых системах,
объемных информационных польских порталах, о польских СМИ и в целом об
источниках разнообразной информации о Польше в том числе и на польском
языке (link.polska.ru).
Однако, как только мы переходим к ключевым словам
польская культура
количество документов резко снижается (общее количество документов чуть
более восьмидесяти тысяч). Казалось бы, именно здесь стоит сказать о третьем
«польском вопросе». Утрачен интерес к польской культуре? Забыт Мицкевич
и Шопен? Увы, знак вопроса здесь поставить не удается, так как издаются и
продаются через Интернет-магазины книги Яна Парандовского, Станислава
Лемма, Генрика Сенкевича, Виславы Шимборской, современных польских
писателей Мануэлы Гретковской, Збигнева Ментцеля, Марека Соболя и других,
в том числе и Януша Леона Вишневского, про которого можно сказать, что
он один из самых популярных польских писателей в России. Про Шопена и
полонез Огинского вообще не будем заводить разговор. Здесь и так все ясно.
Речь идет, скорее всего, не об утрате интереса к польской культуре в целом, а о
смещении интереса к отдельным культурным сферам, личностям, феноменам.
Нет больше братского союза народов, нет изданий книг по «разнарядке
партии и правительства». Интересно? Покупается? Значит, издается,
переиздается и продается в огромном Internet-магазине OZON.RU.
Значимость информации о культуре Польши, ее ценность заметна,
например, в том, что ссылки на персоналии содержит открытый проект
POLSKA.RU, представленный в сети без указания на его создателей и
позиционирующий себя в качестве площадки для получения и обсуждения
разнообразной информации о Польше (www.polska.ru/kultura/index.shtml).
Его «скрытое лицо» – реклама туров в Польшу. И что примечательно – в
качестве аргумента о привлекательности поездки в Польшу используется
целый ряд ссылок на сведения о выдающихся деятелях польской культуры –
кинорежиссеров, писателей, музыкантов.
При обзоре сайтов, постепенно становится понятно, что информация
о Польше в РУНЕТЕ так же разнообразна, как разнообразны и интересы
пользователей. Хотите по-старинке зайдите на сайт Польского культурного
центра в Москве (http://www.ipol.ru), хотите на сайт Польского радио для
заграницы (http://www.polskieradio.pl/zagranica/news/artykul104276.html), или
на форум приверженцев молодежной субкультуры готов (www.gothic.su/
forum). При этом она имеет в большинстве случаев нейтральный характер, не
содержит и не подразумевает негативной коннотации.
Вместе с тем, при углублении в материал, при структурировании
компакта материалов о Польше в РУНЕТ постепенно возникает ощущение
несовместимости информационных потоков.
У каждой информации и в СМИ и в Internet есть свой заказчик и свой
потребитель, есть свой создатель и своя целевая аудитория. Разумеется,
продавая книги, туристические путевки, диски, билеты на концерты не
будут создатели сайтов стремиться к иной оценочности всего польского
кроме позитивной. А вот при обращении к информации на новостных сайтах,
заполненных репортажами и сводками новостей, политическими обзорами,
интервью, статьями обнаруживаешь за завесой информации, исполненной
позитива, симпатии и интереса (часто прагматического) совсем иную
реальность. Это зачастую реальность взаимных исторических претензий,
упреков, подозрений, угроз, обид или совсем не славянского отчуждения.
Это касается таких тем, как размещение американских ПРО на территории
Польши (http://lenta.ru/story/pro), газовый скандал между Россией и Украиной
(http://lenta.ru/news/2009/03/10/gazprom, расстрел советскими войсками
польских офицеров в Смоленской области в 1940 г. (http://www.echo.msk.
ru/programs/oneword/578716-echo ), территориальные проблемы в конце
Второй мировой войны (www.echo.msk.ru/programs/staliname/578020-echo),
переговоры по новому базовому соглашению между Россией и Евросоюзом
(http://www.echo.msk.ru/news/572312-echo.html).
Список болезненных тем можно продолжить, рассмотреть не только
материалы демократичной и взвешенной в своих оценках радиостанции
«Эхо Москвы» и стремящегося к объективности новостного портала «Lenta.
ru». Это политический портрет Польши. И этот «сегодняшний эскиз»
рождает образ Польши неразумно разрушающей привычные культурные и
экономические контакты во имя политической амбиозности (четыре тысячи
ссылок по ключевому слову
польская спесь
, три тысячи ссылок по ключевому
слову
польский гонор
и т.д..).
Надо отметить, что в этом смысле отношение русских к Польше не
выделяется из ряда наших оценок бывших стран соцлагеря или республик,
покинувших советское пространство. Образ Польши, поляков в этом
контексте приобретает черты противника, недруга, обманщика, новые
и для многих русских неожиданные качества. Хотя, если знать историю
польско-русских отношений, ничего неожиданного в этом нет: от времен
возникновения «польского вопроса» тянется цепочка взаимных претензий,
недоумений, обид. Просто долгое время во второй половине двадцатого века
держалась «вежливая» пауза, которая сейчас закончилась.
При этом следует различать частные и публичные оценки. Думается, что
и русские подписались бы под следующим высказыванием, размещенным на
одном из сайтов (при соответствующей замене слов): «… для многих поляков
является привычной формула «русских (соответственно
поляков
) не люблю,
но среди моих друзей есть русские (соответственно
поляки
)». (http://www.
polska.ru/opinji/narod/vpech.html).
Информационный компакт РУНЕТ содержит разнообразные смысловые
блоки, а в них мы видим, что образ Польши, поляков, польского в сознании
русских по-прежнему противоречив – и это нормально, это реальность. И от
позитива и от негатива на таком близком историческом и географическом
расстоянии, да еще и за долгие века контактов удержаться невозможно.
Примечания:
В статье использованы ссылки поисковой системы Rambler.ru.
Alina Naruszewicz-Duchlińska
THE IMAGE OF RUSSIA IN USENET
(INTERNET NEWSGROUPS)
The subject of discussion is the way of perceiving Russia in Internet newsgroups,
making up the so-called Usenet – i.e. a forum of public discussion in the form of hi
erarchically structured topical groups
. Due to quantitative limitations, the discus
sion necessarily has the character of a preliminary outline deserving further exami
nation. Newsgroups started to operate in Poland in 1994. Initially, it was a form of
communication used only in internal university networks; currently, there are a few
hundred Polish speaking newsgroups. Their names consist of three elements: one
of them designates the language, another one is an English abbreviations indicating
the scope of the issues raised: sci – science soc – society, rec – recreation and sport,
comp – computers, news – Usenet news, hum – humanistic issues, misc – miscel
lanea and the �nal element speci�es the subject matter, e.g. pl.sci.�lozo�a, pl.soc.
religia, pl.rec.muzyka, pl.comp.www, pl.hum.polszczyzna, pl.misc.budowanie.
One of the groups is devoted entirely to Russian issues – alt.pl.rosja, but this
subject is also present in other forums, most frequently in soc.culture.polish, pl.soc.
polityka and
pl.misc.militaria, while in others it emerges occasionally. Google, a
browser archiving all posts from Usenet, returned on 29th December 2008 about
39,600 links to texts posted to Polish newsgroups containing the word Russia.
2. This paper originated as part of the post doctoral research project No. N104 225035,
entitled Polish newsgroups – linguistic analysis and description of the genre, �nanced from
the funds earmarked for research in 2008-2010.
The most frequent assumptions in the above exempli�cation actually present
Russia antinomically as:
- a strong country of great importance in the world:
The current 21st century will be the century of China and Russia. The rest will
have to put their teeth on the shelf. (soc.culture.polish, 20th February 2004)
- collapsing world power, e.g.
No power lasts forever, and the vastness and population of a country are not
enough to create it. Russia is not the USSR. With Russia, the situation can be the
same as with every empire at the disintegration stage: Centuries go by and a great
many may not want to believe that what has remained is only a form, while the
content is gone. (pl.soc.polityka, 3rd October 2002)
- a neighbour whose opinion should not be ignored, e.g.
Not every neighbour is a friend [or the worst enemy in the �rst place], but one
should live with them somehow, preferably rather well, even if they “do not quite
strive” for our friendship :-) (soc.culture.polish, 22nd December, 2008)
- an oppressor of Poland and Poles, e.g.
I sometimes wonder whether anything really good came to us from Russia, and
really, in my ignorance and helplessness, I cannot �nd anything. Maybe the others
can help me: what civilization accomplishments reached us from our Eastern vs.
Western neighbours. And what is the balance of harm done. (soc.culture.polish,
26th March 1998)
- a threat to the Polish national identity:
Can Russia conquer Poland? I do not mean wars with armies, but wars of men
talities. Wars of two types of mentality - European and Russian. What does the
speci�city of Poland consist of? The area of Russia is almost exclusively inhabited
by people of the Russian mentality, and the old European Union - almost exclu
sively by people of the European mentality. In the area of Poland, these two types
of mentality are mixed, like in a blender, and as for the time being, they “peace
fully” co-exist. But - just like lemon juice and olive oil, mixed together by energetic
shaking into the form of vinaigrette sauce, they will �nally separate – a “peaceful”
co-existence of two above mentioned mentalities is not possible in one country. (pl.
soc.polityka, 20th March 2007)
- the state that itself suffered most in historical turbulence:
I believe that it is time to end, at least in our circle, this humiliation of Russians
and everything what is Russian. Why nobody tells that the Nation that suffered
most was not the former DDR, as they nowadays claim, pitying themselves, while
Western Germany considers them to be martyrs. The poorest and the most suffer
ing nation were Russians; all the dirty tricks were made on their account, and a
normal nation, had “by the short and curlies” which had to, and still has to, cope
with its poverty. (soc.culture.polish, 26th March 1998)
- a relic of the past:
It seems to me that Russia is over-self-conscious about itself!!!! …and it is the
remnant of the foreign policy of USSR and such people as Mister NIET!!! This is a
remnant of times when everything was perceived as an attack on the vital interests
of the USSR, forgetting that sometimes various things happen and that bad faith is
not necessarily behind it in the �rst place (pl.soc.polityka, 25th February, 2000)
- a potential aggressor, aware of its power:
For the time being, it seems that Russia is and will remain a nuclear power
(although not on the level of a global superpower such as the USA), still holding
thousands of warheads, capable of destroying each country and coalition. (pl.misc.
militaria, 14th September 2006)
- a guarantor of safety:
X. If Russia falls into oblivion, we will not have to spend as much on the army,
Y. Huh? If “Russia falls into oblivion”, the mess there would be such that the
defense budget will soar very rapidly. (pl.misc.militaria, 7th March 2005)
- an unforeseeable holder of energy resources on which the rest of Europe de
pends:
Russia is hard-headed and does not understand its interests or the interests of its
neighbours. Russia believes only in one thing - physical strength, which is given to
it by “expansion” and energy resources. (soc.culture.polish, 26th September 2007).
According to the research conducted by the Institute of Public Affairs, [Ćwiek-
Karpowicz 2006], Russia has overtaken Germany as the country that, according to
social feelings, is most threatening to Poland (particularly as regards the disturbance
of energy safety). The respondents also believed that it was necessary to closely
co-operate with Russia, and they viewed this country as an object of economic,
political and military co-operation, after the USA, Great Britain and Germany. The
above-mentioned analysis concerned a
hypothetical contact at the level of commu
nity, while the perception from the perspective of a single entity is characteristic for
the Internet, and “under certain circumstances also the process of stereotyping, i.e.
qualifying each individual case to a stereotypical category, replacing a single image
with a collective image, can prove changeable” [Pomorski 2003: 18].
Although “normal processing of information, normal intra-psychical stabilisation,
normal co-existence in the society cannot go without stereotypes” [Quasthoff 1998:
12], the image of Russia that emerges from the comments of Internet users is far from
the clichéd perception of this country as the greatest enemy of Poland, stubbornly wait
ing for any occasion for partition. As mentioned above, the content devoted to Russia
in the Polish-speaking Usenet is relatively small and opinions are polarized. Internet
users are persons open to the world, and stereotypes are in�exible structures, closed
to new information, therefore they are used only by dogmatic individuals [Brzozowski
1991: 53]. In newsgroups, the voices of hatred, as well as sophisticated praises, are
isolated – the dominant attitude is the one depicted by the quotation below:
In the longer run, neither does Poland need an anti-Russian attitude, nor does
Russia need an anti-Polish attitude. The attempts are pitiful, although quite frequent,
when certain Polish politicians try to gain something on the rising tide of adding
fuel to anti-Russian feelings; equally pitiful attempts are sometimes described by
media reporting that also in Russia, Russians are threatened with a danger on the
side of Poland and Poles. Of course, the attempts to re-arrange the Polish-Russian
relationship do not mean an automatic oblivion of painful history, but maintaining
proper proportions between former and present years... (pl.regionalne.krakow, 22nd
January 2001).
This proves that after a period of historical turbulence, it can be hoped that
complicated and completely mutual-distrusting relationships will be replaced with
normal neighbourly relationships. Russia is not an object of an obsessive interest of
Internet users, but one of the elements of the world in which they function – a global
village where historical animosities sink into oblivion.
Bibliography:
Brzozowski P., 1991, Problemy analizy prototypowości pojęć, „Etnolingwisty
ka” t. IV, Lublin, s. 51-63.
Ćwiek-Karpowicz J., 2006, Opinia publiczna o obawach i nadziejach wobec
Rosji i Niemiec, http://www.isp.org.pl/�les/17805778520923728001141999025.pdf
(23.12.2008).
Quasthoff U.M., 1998, Etnocentryczne przetwarzanie informacji. Ambiwalenc
ja funkcji stereotypów w komunikacji międzykulturowej. In: Język a kultura, vol.
12, Stereotyp jako przedmiot lingwistyki. Teoria, metodologia, analizy empiryc
zne, Wrocław, s. 11-30.
Pomorski A., 2003, Imperialna baba. Stereotyp narodowy a metaprojekt ideo
logiczny Rosji w perspektywie przemian świadomości polskiej pierwszej połowy
lat dziewięćdziesiątych (na podstawie publicystyki „Tygodnika Powszechnego”
1989-1995), Warszawa.
Bara Ndiaye
KRAJOBRAZ MEDIALNY PO WOJNIE Z GRUZJĄ…
(STEREOTYPOWY WIZERUNEK ROSJI W MEDIACH ZACHODNICH)
Na początku sierpnia 2008 roku, podczas uroczystości otwarcia igrzysk
olimpijskich w Pekinie, rozegrała się otwarta wojna pomiędzy Rosją a
Gruzją.
Jak światowe media opisywały ten kon�ikt? Jak Rosja postrzegana jest obecnie
Europie? Jaki jest jej wizerunek medialny? Próba odpowiedzi na postawione
pytania nieuchronnie sprowadza nasze rozważania do płaszczyzny stereotypow
ego wizerunku Rosji w mediach zachodnich. Wszak losy współczesnych wojen
i kon�iktów zbrojnych rozstrzygane są nie tylko na polu walki, ale także poprzez
propagandę informacyjno-medialną. Od dawna w mediach utrwaliło się pojęcie:
„wojna informacyjna”, a wydarzenia w Gruzji stanowią doskonały jej przykład.
Wojna pomiędzy Rosją a Gruzją w sierpniu 2008 roku wywołała światowy
wstrząs, jakiego nie spowodowało żadne z dotychczasowych tragicznych wydarzeń
na Kaukazie. Ta pięciodniowa wojna była jedną z najkrótszych w historii sześciu
wojen, które rozgrywały się w tym regionie od 1991 roku. Nawet dwie wojny
czeczeńskie, najpoważniejsze kon�ikty zbrojone, jakich doświadczyła Wspólnota
Państw Niepodległych, z ogromną liczbą o�ar cywilnych, nie przyciągnęły w ta
kim stopniu uwagi, jak wydarzenia sierpniowe w Gruzji, w których liczba o�ar
była stosunkowo niewielka (kilkaset osób).
Wydarzenia te skupiały ogromną uwagę przede wszystkim dlatego, że po raz
pierwszy, od początku okresu postsowieckiego Rosja zaangażowała się w konf
likt zbrojony z państwem sąsiednim. Gruzja, geogra�czny sąsiad Rosji, jest także
bliskim partnerem Zachodu w planie polityki zagranicznej i bezpieczeństwa.
Wymiar tego kryzysu dla świata zachodniego dobitnie relacjonowały nagłówki
w mediach: „nowa zimna wojna”, „zakręt w światowej polityce” itd. Używano
także porównań z
11 września 2001 roku oraz z innymi załamaniami w relacjach
międzynarodowych. Większość z tych porównań była absurdalna. Inne wyrażenia,
jak np. „wojna o ropę naftową” czy „wojna przez pełnomocnictwo” - jako swoista
aluzja do kon�iktu wpływów rosyjsko-amerykańskich na Kaukazie - zawierają
pewną dozę prawdy, niemniej jednak pozostają określeniami o znacznym stopniu
uproszczenia. Kiedy mówi się o „nowej zimnej wojnie”, trzeba pamiętać o skali
konfrontacji między ideologiami, siłami zbrojnymi i systemami bloku zachodniego
i wschodniego, do których ten termin odsyłał. Bezsprzecznie relacje między Rosją
a Zachodem uległy zakłóceniu z powodu gruzińskiego kryzysu, jednak trudno
porównywać je do stanu z okresu zimnej wojny.
Zdaniem F. Łukjanowa, wybitnego obserwatora rosyjskiej polityki zagranic
znej, dla Rosji konsekwencją kryzysu gruzińskiego jest przede wszystkim fakt,
że różnice w postrzeganiu rzeczywistości między Rosją a zachodem zarysowały
jeszcze wyraźniej. Większość rosyjskich obywateli uważa reakcję rosyjskiego rządu
jako w pełni uzasadnioną i niezbędną, i tym samym była zszokowana poparciem
Zachodu dla Saakashwilego. Z kolei obywatele Zachodu byli zszokowani rosyjskim
brakiem samokrytyki i
swoiście pojmowanym patriotyzmem, które towarzyszyły
kryzysowi gruzińskiemu. Ponadto, według Łukjanowa, Rosji nie chodzi już o
priorytet w procesie integracji w systemie międzynarodowym, ale o umacnianie
własnej sfery wpływów. A to stanowi swoisty przełom w polityce zagranicznej
Rosji [Halbach 2009].
Rosyjski prezydent, D. Miedwiediew, w swoim programie-propozycji
rozwiązania sytuacji po wojnie w Gruzji, podkreślił zasadność interwencji, mającej
na celu ochronę rosyjskich obywateli za granicą. W tekście opublikowanym w
niezależnym elektronicznym dzienniku informacyjnym „Mediapart.fr” (powstał
w 2007 r.), ambasador Gruzji w Hiszpanii – L.
Otkhmezuri – pisze, że Moskwa w
ten sposób przedstawia własną wersję doktryny Monroe. Ten dyskurs jest logiczny
i okres 1991-2008 stanowi wyjątek. Zgodnie z jej założeniami, Zachód niestety
stracił czas i nie zdołał pojąć, że era Jelcyna była polityczną aberracją i że z Putinem
czy też bez niego, Rosja będzie próbować istnieć jako mocarstwo regionalne [Ot
khmezuri 2009]. Po wojnie w Gruzji, ta rewindykacja, która była wysuwana już we
wcześniejszych okresach, ma szczególny charakter dla sąsiadów Rosji, od Bałtyku
po Azję Środkową. W programie jest mowa także o stre�e rosyjskich wpływów,
która obejmuje całą postsowiecką przestrzeń.
W tym zakresie, jak podkreślają zachodni komentatorzy, program stanowi jawne
zaprzeczenie deklaracji, złożonych przez Miedwiediewa w polityce zagranicznej,
w których mówił o priorytetach przestrzegania prawa międzynarodowego, odejściu
w polityce od konfrontacji, rzeczywistości wielobiegunowego świata. Zdaniem
współpracownika „Fondation Wissenschaft und Politik“ w Berlinie – U.
Halbacha
– Rosja prowadziła jednostronną politykę względem Gruzji i nie działała w
du
chu prawa międzynarodowego. Uznając niezależność Osetii Południowej i Ab
chazji, działała z naruszeniem istniejących rezolucji Rady Bezpieczeństwa ONZ,
i przeszła od aneksji do ustanowienia na tych obszarach ustroju protektoratu. Nie
zrezygnowała przy tym z logiki konfrontacji. Rosja, po raz pierwszy w postsow
ieckiej historii zademonstrowała poza granicami państwa potęgę wojskową.
Kon�ikt gruzińsko-rosyjski miał także swój wymiar medialny. Przedstawie
nie kryzysu przez zachodnioeuropejskie środki masowego przekazu odbiegało
od kanonów rzetelnego dziennikarstwa. Niejednokrotnie zapominano o źródłach
kon�iktu, w relacjach i komentarzach nie uwzględniano wersji drugiej strony. Nie
wdając się w historyczne podłoże kon�iktu w tym konkretnym przypadku nie należy
zapominać, że bezpośrednią przyczyną była agresja ze strony Gruzji, a następstwem
odpowiedź Rosji. Można oczywiście dyskutować o tym, czy odpowiedź Rosji była
współmierna, ale fakt pozostaje faktem. Niemiej jednak prawie wszystkie artykuły
prasowe i wszystkie telewizyjne programy rozpoczynały się od oskarżeń pod
adresem Rosji, która najechała na Gruzję, nie wspominając przy tym, że gruzińska
armia zbombardowała i napadła na stolicę Osetii Południowej.
Zatem media postępowały podobnie, jak w przypadku rzekomo istniejącej bro
ni masowego rażenia w Iraku. Jednak z ówczesnej manipulacji nie wyciągnięto
wniosków. W
kon�ikcie rosyjsko-gruzińskim duże korporacje medialne, zwłaszcza
Fox News, CNN i PBS, działały podobnie jak organy propagandy Pentagonu. „The
Washington Post” opublikowała tekst rosyjskiej dziennikarki, odbywającej w czasie
kon�iktu gruzińsko-rosyjskiego staż w tej opiniotwórczej amerykańskiej gazecie,
w którym wyraża ubolewanie z powodu stronniczości amerykańskich mediów:
„Artykuł po artykule, w amerykańskich mediach wyjaśniano ich czytelnikom
że "zła" Rosja atakowała niepodległe sąsiednie państwo. Czytając prasę, można
odnieść wrażenie, że kon�ikt był rozpętany przez agresywną Rosję, napadającą i
okupującą gruziński obszar Osetii Południowej. Niektórzy dziennikarze twierdzili
nawet że Cchinwali, stolica Osetii Południowej, była okupowana przez rosyjską
armię. Chronologia wydarzeń, kolejność działań, które doprowadziły do kon�iktu
pozostawał poza sferą ich zainteresowania” [2009].
Amerykańskie dzienniki wolały nie pisać o gruzińskim ataku, wyrażając w
ten sposób progruzińskie poglądy. Taki fakt niepokoi, wszak mamy do czynie
nia z krajem demokratycznym, z długimi tradycjami wolności prasy. Na przykład,
słynny „Wall Street Journal” opublikował wiele materiałów, dotyczących kon�iktu,
łącznie z artykułem gruzińskiego prezydenta Saakaszwiliego. Zabrakło „jedynie”
punktu widzenia Rosji.
W swojej analizie N. Chomski pisze, że zasadnicze fakty nie budzą wątpliwości.
Osetia Południowa, podobnie jak i najważniejszy region Abchazji, były przyznane
przez Stalina ojczystej Gruzji. Przywódcy Zachodu ostrzegali, że trzeba szanować
rozkazy Stalina, mimo silnej opozycji Osetów i Abchazów. Prowincje korzystały
ze względnej autonomii aż do rozpadu ZSRR. W 1990 roku nacjonalistyczny
prezydent Gruzji Z. Gamsakhurdia odwołał autonomiczność tych regionów i
zaatakował Osetię Południową. To był początek krwawej wojny, z ogromną liczbą
o�ar, tysiącami rannych, i dziesiątkami tysięcy uchodźców. Ograniczone formacje
rosyjskich sił wojskowych nadzorowały nietrwały rozejm, zerwany 7 sierpnia 2008
roku, kiedy to prezydent Gruzji – Saakashvili – wydaje swoim siłom rozkaz na
jazdu. Reakcję Rosjan można było przewiedzieć: wyparli z Osetii Południowej siły
gruzińskie, a następnie zdobyli część Gruzji, by wreszcie częściowo wycofać swoje
siły [Chomsky 2009].
Wśród uciekających Osetów panowała opinia, że „prozachodnio-europejski
przywódca M. Saakashvili, próbował zniszczyć autonomiczną enklawę”. Osetyńska
milicja, pod przychylnym spojrzeniem Rosjan, zaczęła gwałtownie wyganiać Gruz
inów z terytorium Osetii Południowej. Gruzja utrzymywała, że jej atak był niezbędny
w celu zatrzymania napaści ze strony Rosji. Jednak nawet po wielu tygodniach nie
było żadnych niezbitych dowodów, oprócz przekonania samej Gruzji, że jej wersja
jest prawdziwa i że to siły rosyjskie zaatakowały Gruzinów jako pierwsze.
Niektórzy obserwatorzy brali pod uwagę kontekst przedwyborczy w Stanach
Zjednoczonych. „Wall Street Journal” pisze:
„Prawnicy, urzędnicy oraz analitycy podtrzymywali teorię, że administracja
Busha zachęciła Gruzję – swojego sprzymierzeńca – do rozpoczęcia wojny, aby
rozpętać międzynarodowy kryzys, który dałby w wyborach prezydenckich większe
szanse senatorowi, kandydatowi republikańskiemu, Johnowi McCainowi, jako
człowiekowi z dużym doświadczeniem w zakresie bezpieczeństwa narodowego”.
[Chomsky 2009].
Z kolei, francuski tygodnik „Le nouvel Observateur” poświęcił główny temat
jednego ze swoich numerów sytuacji w Gruzji z tytułem La revanche russe (Rosyjs
ka zemsta). Na okładce widniało zdjęcie triumfującego rosyjskiego pancernika. Ch.
Boltanski, specjalny wysłannik tygodnika, pisze, że „podczas, gdy Miedwiediew i
Putin negocjują z Europą oraz z Stanami Zjednoczonymi, rosyjska armia kontyn
uuje rozszerzenie strefy okupacji w Gruzji, dokąd dotarli uchodźcy, wygnani ze
swoich wsi przez osetyńskich milicjantów.” [Boltanski 2008, 28-31]. Obok artykułu
umieszczono komentarz J. Daniela:
„rosyjski nacjonalizm będzie zawsze górą nad wszelkimi ideologiami liberal
nymi. (…) Jest oczywiste, że sowieckie supermocarstwo nuklearne, które w dodat
ku zachowuje kontrolę nad głównymi ścieżkami ropy naftowej na Kaukazie, wiele
straciła wraz z rozpadem muru berlińskiego, dlatego też nowa Rosja będzie chciała
ponownie zyskać wraz z rezurekcją imperium Tsar” [Daniel 2008, 30].
Natomiast badacz Francuskiego Centrum Badań Międzynarodowych (Ceri),
znany politolog i specjalista w zakresie stosunków międzynarodowych – P. Hassner –
zastanawia się nad kwestią odpowiedzialności w kryzysie pomiędzy Rosją a Gruzją
w kontekście międzynarodowym. Przyznaje, że podstawowa odpowiedzialność za
rozpoczęcie tej wojny spoczywa na Sakaszwilim. Jego zdaniem, w kryzysie, w
którym niezależność energetyczna Gruzji może być zagrożona, Europa próbowała
jeszcze raz zaistnieć, ale bez większych sukcesów [Hassner 2008, 32].
Wśród geopolitycznych przyczyn zainteresowania Stanów Zjednoczonych
Gruzją, należy wymienić kontrolę nad rurociągami w kierunku Azerbejdżanu i
Azji Środkowej. Gruzja była wybrana przez administrację Clintona, otrzymywała
wsparcie w zakresie uzbrojenia. Gruzja była „strategicznym atutem” dla Stanów
Zjednoczonych – zauważa Z.
Brzeziński [Chomsky 2009]. Tarcza antyrakietowa
także �guruje w długim wykazie punktów spornych pomiędzy Rosją a Stanami
Zjednoczonymi. Mówi się, że nie skierowana wobec Rosji, jednak analitycy stra
tegiczni wyjaśnili dlaczego rosyjscy wojskowi odbierają ten system i wybór jego
umieszczenia jako potencjalną groźbę dla Rosji. „Najazd” na Gruzję przez Rosję
posłużył jako pretekst do zatwierdzenia zgody na instalację odpowiednich sys
temów w Polsce. Potwierdzając argumenty powtarzany przez Moskwę i odrzu
cany przez Waszyngton, komentator „Associated Press” – D. Butler – zauważa:
„prawdziwy cel tego systemu to Rosja” [Chomsky 2009].
Można zrozumieć dlaczego gruziński rząd zabrania dostępu do informacji rosyjs
kim mediom. Można zrozumieć dlaczego rosyjskie media przedstawiają wydarze
nia w świetle sprzyjającym Moskwie. Wszak, jak zauważa Oleg Pan�łow, dyrek
tor Centrum Dziennikarstwa, w skrajnych sytuacjach „chodzi o prawdziwą wojnę
informacyjną [Dvinina 2009]. Trudno jednak zrozumieć postawę amerykańskich
mediów, uważanych za niezależne i obiektywnie.
Być może u źródeł stereotypowego wizerunku Rosji we współczesnych medi
ach zachodnich legły zakorzenione w świadomości ludzi wyobrażenia sięgające
czasów zimnej wojny. Związek Radziecki nigdy nie rozpadł się w pamięci ludzi,
będących wrogo nastawionych wobec systemu, panującego wówczas w bloku
wschodnim. Znamienne wyrażenie, które powraca w amerykańskiej prasie „wolny
świat” cytowane jest w przeciwwadze do Rosji. Obraz Rosji nigdy nie zmienił się
dla świata zachodniego. Zachód kochał Rosję bardziej wówczas, gdy jej prezydent
em był na początku lat 90. człowiek rzadko trzeźwy, rozbawiający go. Od momentu
kiedy Rosja walczy o swoje interesy i swoje sfery wpływów stanowi znowu staje
„groźnym niedźwiedziem”.
Bibliography:
Boltanski Ch., Géorgie sous la botte russe,
«Le nouvel Observateur»
2008, nr
2285, s. 28-31.
Chomsky N., Ossetie – Russie – Géorgie, http://www.legrandsoir.info/spip.
php?article7131 [11.01.09].
J. Daniel, La guerre en Géorgie. Trop, c’est trop, «
Le nouvel Observateur
2008, nr 2285 s. 30.
E. Dvinina, La guerre de l’information fait rage en Géorgie, http://www.
bakchich.info/article4695.html [9.01.09].
Halbach
U.
L'après-guerre
en
Géorgie, http://www.eurotopics.net/fr/magazin/
magazin_aktuell/kaukasus-2008-10/halbach-kaukasus-analyse/ [10.01.09].
Pierre Hassner, Il y’a un vainqueur: la Russie, «Le nouvel Observateur»
2008,
nr 2285 s. 32.
Otkhmezuri L., Le Moyen-Orient après la guerre russo-géorgienne, http://
www.mediapart.fr/club/edition/les-invites-de-mediapart/article/180908/le-moyen-
orient-apres-la-guerre-russo-georgienn [10.01.09].
Les USA: presse libre? Non! Et relents de guerre froide.... http://www.courrier
international.com/article.asp?obj_id 88592 [10.01.09].
Katarzyna Molek-Kozakowska
STEREOTYPES IN THE MASS MEDIA:
TOWARDS A METHODOLOGY
OF STEREOTYPE RESEARCHIN MEDIA DISCOURSE
Introduction
Stereotypes are simpli�ed, collectively shared representations of elements of
cultural reality, particularly individuals, social groups or nations. It has been dem
onstrated that they in�uence the way we tend to perceive, de�ne and react to them.
In media discourse, stereotypes can be effectively employed to instigate emotions
and impair critical thinking. For example, the coverage of Russian-Georgian 2008
crisis in America and Britain relied on a set of stereotypes of Russia (as an imperi
alistic oppressor) and of Georgia (as a �edgling democracy). The con�ict was later
demonstrated to entail a set of much more ambiguous issues [cf. Newsweek issue
of Sept 1: 2008], but the �rst impression that de�ned the perceptions of the public
had already been established. This paper aims to validate the need for stereotype
research in the context of media discourse studies, as media-induced stereotyping
may have a particularly insidious in�uence on public opinion. Although relatively
little has been said about stereotype reproduction in discourse studies [Wodak &
Chilton 2005: 32], stereotypes have been analyzed by psychologists and sociolo
gists, whose contributions can be effectively incorporated into an interdisciplinary
methodology of stereotype research in the media.
Stereotype research – from a cognitive perspective to a socio-semiotic perspective
According to cognitive psychologists, human mental processing is predisposed
to categorizing and making distinctions [cf. Stangor 2000]. Importantly, some of the
commonly perceived distinctions are attributed rather than real and most are value-
laden rather than neutral. Labeling of such differences and reinforcing them cultur
ally often amounts to stereotyping. Cognitive psychology explains the processes
of stereotyping, but it focuses on individuals’ mental inferencing on the basis of
self- and other-categorization, rather than on the mechanisms of sustaining socially
shared perceptions and beliefs. By conterast, social psychology researches stereo
types as building blocks of identities. For example, Social Identity Theory attempts
to explain group discrimination by reference to the psychological mechanisms of
categorization. Experiments that demonstrate changes of individuals’ self-images
on becoming members of a group show that even in randomly chosen groups people
frequently begin to think of their own group as superior to alternative groups [Tajfel
& Turner 1986]. This can be explained with the concept of “social identity,” which
arises with the acceptance of group membership and which, together with personal
identity, is sustained by a motivation to keep a positive self-image. Sometimes loy
alty to one’s group leads to various displays of favoritism, bias or prejudice. Also,
the more one identi�es with the in-group, the more he or she treats members of their
in-group as close and similar, and the members of the out-groups as indistinguish
able and different. A similar process may be said to underlie many acts of stereo
typing in real life situations. Yet, Social Identity Theory underestimates the fact
that most stereotypes are not the products of individual acts of categorization and
evaluation. People assimilate various attitudes and stereotypes through exposure to
dominant cultural meanings, for example in the context of their families, neighbor
hoods, schools, churches, and, last but not least, from the mass media.
To explain the ways in which stereotypes are sustained and reproduced, one
needs to complement psychological research with semiotic analysis. Indeed, per
ceiving salient differences between us and them leads to articulating them by means
of various semiotic practices. As stereotypes are said to arise out of simpli�cations
and overgeneralizations resulting from our disposition towards the so called “cog
nitive miserliness” (Pratkanis & Aronson, 2001: 38-39), stereotype labeling is often
applied to free one’s cognitive resources from remembering and communicating
less relevant details. Labeling is a linguistic mechanism that involves both deno
tation and connotation, the latter rarely being affectively neutral. Consequently,
stereotype researchers should take into consideration the fact that linguistic labels
for stereotypes of the other are usually characterized by enhanced emotional ingre
dient, most often related to conventional expressions of fear, hatred, envy or con
tempt [Billig 2002]. As a result, semiotic analysis of stereotyping shifts the scope of
research from the level of individual cognition to the level of social representation.
But identifying the linguistic patterns of stereotyping is just the beginning of
research. It is important to analyze how stereotypes are distributed textually and
sometimes even institutionalized in public discourse. Discourse studies, and par
ticularly Critical Discourse Analysis, attempt to partly address this question by
focusing on rhetorical strategies employed in racist, sexist or xenophobic discourse
[cf. van Dijk 1999; Wodak & Chilton 2005]. The studies of political discourse,
for example, point to a plethora of discursive strategies employed for positive self-
presentation and negative other-presentation (Chilton, 2004). Interestingly, some
stereotypical images of the other approximate partially or wholly the negative ver
sion of the self – a mechanism called “symbolic inversion” [Hodge & Kress 1988]
as when, for example, their military intervention is called an “invasion” or “expan
sion,” but ours is a “pre-emptive strike,” “peacekeeping” or “humanitarian rescue.”
Hence, analyzing the discursive strategies involved in the articulation of such inver
sion moves stereotype research from the level of linguistic analysis to the search for
and explanation of social function of stereotyping. The ways in which of�cial Nazi
propaganda stereotyped the Jewish minority and the Soviets instituted the stereo
type of a bloodthirsty American capitalist are classic examples of symbolic inver
sion. Moreover, stereotype research needs to trace how stereotypes evolve with
changing socio-economic conditions. For example, the Chinese in California were
welcomed in mid nineteenth century as thrifty and inoffensive, as labor was scarce
then, but were stereotyped as clannish, deceitful and vicious a few decades later
when competition became more intense [Jahoda 2001: 186].
Hodge and Kress argue for studying the socio-semiotic dimension of stereo
types, but point to the fact that stereotyping is often predicated on expressing “ide
ologies and interests of dominant social groups” [1988: 90-91]. They note that cul
tural values that inform many stereotypes happen to be the ones that legitimize
existing power relations in a society. What adds to the complexity of stereotype
research is that sometimes stereotypes become naturalized as “objective” knowl
edge and using them amounts to culturally acceptable behavior (as is now the case
with the claim that there is a “clash of civilizations” between the West and East, or
“a new Cold War” in Russian-American relations). And this process seems to be
facilitated by the growth of the modern corporate mass media. Although the media
cannot be solely blamed for creating stereotypes (which had existed long before any
media started to operate), they are ef�cient reproducers of dominant social repre
sentations. In consequence, critical studies of media discourse could help to trace
the directions of stereotype evolution and distribution.
Some recent studies of media discourse tend to validate the need for more inten
sive stereotype research. For, example, as concluded by Joffe and Staerkle, “mass
media play a key role … in constructing common sense concerning out-groups by
disseminating the representations on which lay people draw when forming repre
sentations of social problems such as criminality, poverty, deviance and illness”
[2007: 402-403]. Also, Altheide’s [2007] study of the ways American mainstream
media used to report on the 2003 intervention in Iraq demonstrates that certain ste
reotypical representations of Iraqis as “terrorists” or “insurgents” and “thugs” may
have sustained misperceptions and induced prejudice, which was used to legiti
mize the war. With respect to British contemporary press, Richardson (2007) traces
prevalent practices of stereotyping, concluding with insights about how anti-Arab
stereotypes tend to be promoted in letters to editors [171-177], how stereotypical
categories of heroes and villains are employed in war reporting [209-217], and how
the working class is stereotyped as a “burden” to the society [137-145]. It can be
noted that some CDA-inspired analysts of media discourse have managed to expose
some forms of stereotyping, even if without explicitly identifying their studies as
stereotype research.
Although the methodology of stereotype research is still being developed, past
and current practices of stereotyping in the mass media should be explored and
scrutinized. It is ever more important as, according to some researchers, in the
course of time, certain media-induced stereotypes of the other may in�uence the
so-called “popular historical memory” and may lead to a distorted interpretation
of historical events (Mendeloff, 2008). This was arguably the case with Russians’
backlash against Western military response to Serbia’s Slobodan Milosevic’s ethnic
cleansing policy in Kosovo in 1999, which can only be explained with the reference
to the stereotype of Slavic brotherhood, according to which Russia has always been
the “sel�ess savior and historical protector of the Slavs … against the self-serving
and predatory motives of the Western powers” (Mendeloff, 2008: 38).
Conclusion
So far, researchers of various provenances have demonstrated that stereotyp
ing is a complex mechanism involving cognitive categorization, emotional asso
ciation, identity formation, linguistic representation, social naturalization, cultural
reproduction and historical evolution. As a result, a reliable methodology applied
to stereotype research within media discourse studies should account for their
complexities. Moreover, stereotype research should be prioritized in the domain of
mass-mediated discourse, because the mass media often help to reproduce insidious
cultural stereotypes and induce misperceptions, especially when personal experi
ence is too limited to verify or counter stereotypical images.
Bibliography:
Altheide, D. L. (2007). The mass media and terrorism. Discourse & Communica
tion 1 (3), 287-308.
Billig, M. (2002). Henri Tajfel’s ‘Cognitive aspects of prejudice’ and the psy
chology of bigotry. British Journal of Social Psychology 41, 171-188.
Chilton, P. (2004). Analysing political discourse. London & New York: Routledge.
Hodge, R. & Kress, G. (1988). Social semiotics. Cambridge: Polity Press.
Jahoda, G. (2001). Beyond stereotypes. Culture & Psychology 7 (2), 181-197.
Joffe, H. & Staerkle Ch. (2007). The centrality of the self-control ethos in West
ern aspersions regarding outgroups: A social representational approach to stereo
type content. Culture & Psychology 13 (4), 395-418.
Mendeloff, D. (2008). ‘Pernicious history’ as the cause of national mispercep
tions: Russia and the 1999 Kosovo war. Cooperation and Con�ict 47, 31-56.
Pratkanis, A.R. & Aronson, E. (2001). Age of propaganda: The everyday use
and abuse of persuasion. New York: Holt Publishing.
Richardson, J. (2007). Analysing newspapers. Basingstoke: Palgrave Mac
millan.
Stangor, C. (ed.). (2000). Stereotypes and prejudice: Essential readings. Hove:
Psychology Press.
Tajfel, H. & Turner, J. C. (1986). The social identity theory of inter-group be
havior. In S. Worchel and L. W. Austin (eds.), Psychology of Intergroup Relations.
Chicago: Nelson-Hall.
Van Dijk, T. A. (1999). Ideology: A multidisciplinary approach. Thousand Oaks:
Sage.
Wodak, R. & Chilton, P. (2005). A new agenda in (Critical) Discourse Analysis.
Amsterdam: Benjamins.
100
КУЛЬТУРНЫЕ СТЕРЕОТИПЫ
В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ
Александр Киклевич
СТЕРЕОТИПЫ В СТРУКТУРЕ МЕЖКУЛЬТУРНОЙ КОММУНИКАЦИИ
1. Схемы действия, схемы интерпретации, паттерны
Хотя идея «социального конструктивизма» в теории массовой коммуника
ции распространилась в 1980-е – 1990-е гг. прошлого столетия, особенно в не
мецкой социологии [см. Gamson/Modigliani 1989; Lühman 1984; Fleischer 2005;
2006; 2008], о конструктивном характере психики писал уже Ж.
Пиаже:
Объективное знание всегда подчинено определенным структурам дей
ствия. Эти структуры – результат конструкции: они не даны ни в объек
тах, поскольку зависят от действий, ни в субъекте, поскольку субъект дол
жен научиться координировать свои действия [цит. по: Обухова 1981, 21].
Для объяснения функционирования интеллекта Пиаже использовал по
нятие схем действия (в современной лингвистике используется также термин
паттерны [Дилтс 2001, 35]). Схемы действия возникают в результате обобще
ния практического опыта, т.е. многократного повторения участия субъекта
в определенной ситуации, хотя содержательно независимы от контекста; на
пример, как пишет Р. Дилтс, «есть люди, для которых привычным (независи
мо от ситуации. – А.К.) стал паттерн постоянного пренебрежения позитивной
стороной своего опыта» [ibidem]. Будучи сенсомоторным эквивалентом по
нятия, схемы действия, как указывает Л. Ф. Обухова, позволяют «экономно,
адекватно действовать с различными объектами одного и того же класса или
с различными состояниями одного и того же объекта» [1981, 22].
Еще в 30-х гг. Пиаже отметил, что любой поведенческий акт, даже новый
для организма, не представляет собой абсолютную новизну. Он всегда осно
вывается на предшествующих схемах действия. «Вначале был ответ!» – гово
рят в Женевской школе [op. cit., 23].
Как подчеркивают исследователи массовой коммуникации, схемы дей
ствия – понимаемые также как схемы презентации или схемы интерпрета
ции – являются важнейшим фактором обработки медиальной информации
[McQuail 2008, 494 ссл.]. Так, согласно теории Д. Грабер, восприятие и пони
мание сообщений протекает в форме «подключения» новых данных к тема
тически упорядоченным схемам интерпретации. Если соответствующая схе
ма не найдена, активизируется фонд ранее не интерпретированных данных,
для которых подыскивается подходящая схема [Graber 1984]. Исследователи
массовой коммуникации подчеркивают, что общность схем интерпретации
отправителя и получателя информации является важнейшим условием их
эффективного взаимодействия, хотя в некоторых случаях наблюдается яв
ление рефрейминга, т.е. реинтерпретации данных посредством актуализа
ции альтернативной схемы: «С психологической точки зрения, произвести
рефрейминг значит преобразовать смысл чего-либо, поместив это в новую
рамку или контекст, отличный от исходного» [Дилтс 2001, 45]. В условиях
массовой коммуникации, когда передаваемая информация формируется с
учетом определенных схем интерпретации, а в структуру сообщений вводят
ся соответствующие маркеры – когнитивные проводники типа «миропорож
дающих обстоятельств» (термин И.
М. Богуславского) На холмах Грузии…,
У нас в России…, Когда-то, в давние времена…, На улицах Парижа… и т.п.,
рефрейминг требует определенных интеллектуальных усилий от адресата,
способности соотнести новые данные с собственной концептуальной систе
мой, отличной от системы отправителя информации. В связи с этим уместно
привести пример Г.
Бэйтсона, который писал, что если вы бьете по мячу, то
можно довольно точно заранее определить направление его полета, но если
вы пинаете собаку, гораздо труднее предвидеть дальнейшее развитие собы
тий, потому что собака обладает собственной «дополнительной энергией»
[см. Дилтс 2001, 143].
А.П. Павлов [2008] обращает внимание на динамический характер пат
тернов, понимаемых им как «образцы правильности». Он ссылается на при
мер дореволюционной России и СССР, где коллективное (государственное)
начало ставилось выше индивидуального, тогда как в первой декаде ХХI века
этот паттерн утратил свое значение.
Кроме того Павлов различает два типа схем поведения: идеальные, т.е.
принятые в некотором сообществе за каноническую норму – «императивы
правильного, должного поведения с точки зрения базисных ценностей и норм
общества», и релевантные или практические (которые можно было бы также
квалифицировать как узуальные или приватные), т.е. такие, которые реаль
но культивируются в практической деятельности индивидов. Исследователь
пишет, что в современной России представлены культурные ситуации, в ко
торых «идеальные и практические паттерны не совпадают» (в качестве при
мера приводятся «неуставные отношения» в армейских подразделениях).
2. Стереотип в структуре схем действия/интерпретации
Одной из базовых категорий в структуре схем действия/интерпретации яв
ляются стереотипы понимаемые здесь как устойчивые, т.е. повторяющиеся в
пределах определенной социальной группы или в пределах множества состоя
ний определенного лица, представления о предметах, действиях, состояниях,
102
свойствах, событиях и процессах, а также вызываемые ими когнитивные и/или
моторные рефлексы. Психологическая природа стереотипов двояка: с одной
стороны, они – если воспользоваться терминами Пиаже [1969] – представляют
собой явление аккомодации, поскольку в определенной степени обусловлены
содержанием воздействия среды на организм (на культурное сообщество). С
другой стороны, стереотипы могут быть интерпретированы также с точки
зрения процессов психической ассимиляции, т.е. целенаправленным воздей
ствием на среду: это проявляется в том, что, во-первых, стереотипы далеко
не всегда соответствуют действительности, носят, скорее, субъективный, оце
ночный характер, как, например, стереотипное представление о Лодзи как о
«некрасивом» городе, с неэстетичной архитектурой, или распространенное в
Польше представление о Белостоке как о городе, в котором доминируют пра
вые политические партии [Szkurłat 2007, 68]. Во-вторых, в процессе интерпре
тации стереотипы – «picture in our head», по образному определению В. Лип
манна [Lippmann 1922, 70] – играют, по отношению к объектам и вообще – по
отношению к внешнему миру, доминирующую роль: в какой-то степени они
означают приоритет закодированных с сознании человека представлений (или
«ожиданий» и «убеждений», в терминологии нейролингвистического про
граммирования, см. [Дилтс 2001, 112]) над ощущениями, которые возникают
в конкретных коммуникативных ситуациях. Стереотипы, другими словами,
помогают нам упорядочить модель мира, а также значительно облегчают нашу
ориентацию в ситуативных контекстах, особенно в тех случаях, когда деталь
ный анализ компонентов ситуации и ее внешних связей – как это обычно име
ет дело в обыденной коммуникации – не входит в задачу коммуникативных
партнеров. В связи с этим можно сослаться на метафору «кратчайшего пути»,
которая используется в теории культивации, объясняющей познавательное и
социализирующее воздействие СМИ посредством актуализации стереотипов:
[...] Телезрители не задумываются о реальности происходящих на экране
событий, но телевизионные образы используются всякий раз при когнитив
ной оценке социальных вопросов. Зрители, потребляющие большие объемы
телевизионной информации, более уверенно отвечают на вопросы. Это го
ворит о том, что формируется некий когнитивный «кратчайший путь», по
зволяющий получить быстрый доступ к ответам. [...] Эффект культивации
скорее укрепляет взгляды телезрителя, чем изменяет их [Брайант/Томпсон
2004, 128].
Литература о стереотипах огромна (см. только некоторые, избранные рус
ские и польские публикации последних лет: [Воркачев 2004; Шестак 2003;
де Лазари/Рябов 2007; Сергеева 2004; Красных 2006; Степанов 2007; Nowak/
Tokarski 2007; de Lazari/Nadskakuła/Żakowska 2007; Bartmiński/Niebrzegowska-
Bartmińska/Nycz 2004; Bartmiński/Tokarski 1998; Bartmiński 1999; Żabicka 2002;
103
Kita/Skudrzyk 2006; Kiklewicz 2007, 289 ссл. и др.]), поэтому здесь я сошлюсь
только на системное представление генезиса, характеристик и функций сте
реотипов в работе: [Szkurłat 2007], а также – в следующих разделах – выделю
несколько аспектов, наиболее существенных с точки зрения межкультурной
коммуникации.
3. Стереотипы как когнитивный фольклор
Стереотипы представляют собой, главным образом, категории обыденно
го поведения, когда детальный анализ происходящих событий не требуется
(в отличие, например, от научных или юридических дискурсов) – эту идею
ранее высказал Х. Патнэм [Putnam 1975, 249]. Поэтому для стереотипов, как
и вообще для обыденного знания, характерна необязательность верифици
рования, а также схематичность, которую польский исследователь Я. Вар
халя определяет как «принцип обобщения элементарного жизненного опы
та» («zasada generalizacji prostych doświadczeń życiowych») [Warchala 2003, 35
ссл.], в котором можно видеть рудименты дооперациональных представле
ний, лежащих в основе мышления ребенка (см. далее). Вархаля, например,
пишет, что основанные на традиции и (скорее, коммуникативном, чем позна
вательном) опыте поколений стереотипные утверждения типа:
«Болезни по
являются с накоплением грязи в организме»
вполне естественны в обыденной
коммуникации, хотя подобного рода «знания» недостаточны с точки зрения
профессионального врача или фармацевта. Подобным «убеждениям» цели
ком посвящена научно-популярная монография Р. Мэтьюса [Matthews 2005],
который пишет, что хотя некоторые предубеждения более или менее подда
ются научной верификации, ни их возникновение, ни функционирование не
опирается на фактическую, закономерную связь явлений и событий – имеет,
скорее, аффективный или случайный характер, ср. некоторые примеры:
Правая стопа более подвержена щекотке, чем левая.
Чрезмерная мыслительная деятельность может привести к головной боли.
Обычно люди используют только около 10% возможностей своего мозга.
Шпинат полезен для здоровья.
Количество людей, которые живут на Земле сейчас, больше количества лю
дей, которые жили раньше.
Кряканье уток не сопровождается эхом.
Большинство животных – «правши».
Некоторые люди, когда смотрят на солнце, начинают чихать.
Отпечатки пальцев неповторимы.
Лампочка будет действовать дольше, если ее реже включать и выключать.
4. Стереотипы и прецедентные контексты
Если в основе стереотипов не лежат адекватные, верифицируемые знания
104
о мире, во всяком случае – они не являются необходимыми и достаточными
для возникновения и объяснения стереотипов (А.П. Павлов, кроме того, ука
зывает на практическую «нецелесообразность» некоторых паттернов, напри
мер, таких, как дуэль или жертвоприношение), то можно предположить, что
природа стереотипов, главным образом, социальная. В теории социологии
известна теория спирали молчания немецкой исследовательницы Э. Нёлле-
Нойман, которая обычно используется для объяснения механизмов идеоло
гического воздействия СМИ на адресатов. Нёлле-Нойман различала две ка
тегории и две функции общественного мнения: во-первых, это – функция
манифестации точек зрения, которая в демократическом государстве необхо
дима для все более оптимальной организации политической и администра
тивной системы; во-вторых, это – функция социального контроля, которая
обычно реализуется имплицитно, с опорой на закодированные в памяти чле
нов сообщества стереотипы, верования, предубеждения, мифы и т.д. [Noelle-
Neumann 1992, 284 ссл.].
Спираль молчания означает, что члены сообщества, ссылаясь на досто
верные с их точки зрения СМИ, чаще всего – телевидение, убеждены, что
одни идеи заслуживают большего внимания и одобрения, чем другие. Чело
век склонен к тому, чтобы занять конформистскую позицию, т.е. разделять
большинство убеждений, принятых в его социальном окружении – это га
рантирует человеку позитивный общественный статус. Напротив, неприятие
стереотипных убеждений грозит общественной изоляцией, «молчанием»,
которое становится тем более неизбежным, чем более сильную медиальную
огласку получают избранные, канонические идеи, обычно – элементы офи
циальной идеологии (например, прежде всего влиянием телевидения объяс
няется победа социал-демократической партии на парламентских выборах в
ФРГ в 1976 г.).
Главная идея теории спирали молчания состоит в том, что доминирующие
убеждения в обществе не возникают благодаря их фактической обоснованно
сти – репрезентативности, или благодаря тому, что их сторонники состав
ляют большинство. Главной причиной распространения идей считается их
культивирование в СМИ. Эффект спирали молчания, как пишет М.
Филипяк,
состоит в том, что идеи, которые «раскручиваются» в СМИ, завоевывают все
новых сторонников, тогда как носители альтернативных точек зрения все
больше «погружаются» в молчание [Filipiak 2003, 81]. Таким образом, аль
тернатива социального поведения, согласно Нёлле-Нойман, состоит в том,
что человек, если он не хочет оказаться в изоляции, либо принимает точку
зрения, представленную в массовой коммуникации, либо «замолкает». Здесь,
может быть, будет уместным привести высказывание Николая Лескова: «Не
сами ли вы говорили, что, чтобы угодить на общий вкус, надо себя „безоб
105
разить”. Согласитесь, это очень большая жертва, для которой нужно своего
рода геройство».
В связи с эффектом спирали молчания можно ввести понятие прецедент
ного коммуникативного контекста: речь идет о таких коммуникативных
ситуациях (обычно с участием СМИ), в которых актуализируются опреде
ленные представления о мире и убеждения членов некоторой культурно мар
кированной социальной группы. Не столько важно, верны ли эти представ
ления, адекватны ли по отношению к действительности, сколько важно, что
они получили отражение в массовой коммуникации и устойчиво ассоцииру
ются с некоторой схемой (или некоторыми схемами) интерпретации. Таким
прецедентным контекстом может быть информационная кампания в СМИ.
Например, благодаря целенаправленному воздействию СМИ война в Персид
ском заливе 2003 г. была воспринята большинством населения США и Запад
ной Европы как необходимая мера в борьбе с международным терроризмом,
в частности, с движением «Аль-Каида», а также как акция с целью поиска и
уничтожения оружия массового поражения, хотя, скорее всего, одной из це
лей вторжения было получение контроля над иракской нефтью.
5. Семантическая vs. прагматическая функция стереотипа
Для объяснения функционирования стереотипов в межкультурной ком
муникации важно различать уровни понимания текстов. В литературе встре
чается значительное многообразие трактовок уровней понимания – см. обзор
в работе: [Киклевич 2007, 241 ссл.]. Отвлекаясь от деталей, можно выделить
уровень восприятия семантической информации – многообразных форм от
ношений текста с миром, и уровень восприятия прагматической информа
ции – многообразных форм отношения текста к социальной среде (как они
понимаются в системной концепции немецким языковедом Х. Штронером
[Strohner 1990, 132ссл.; см. также: Видинеев 1989, 92]). Подобным образом
другой немецкий исследователь Р.
Буркарт различает два уровня коммуни
кативной деятельности: общий и специальный. На общем уровне передается
семантическая, другими словами – «идеационная», информация – о положе
ниях вещей, тогда как на специальном уровне – информация о реализованном
в акте речи намерении говорящего [Burkart 1995, 27].
106
Коммуникативное
действие
Общий
уровень:
сообщение
Специальный
уровень:
намерение
Обязательная
реакция
понимание
Факультативная
реакция
выполнение

Некоторые исследователи, сторонники прагмацентризма, следуя пред
ложенному Л.
Витшенштейном пониманию «значения как употребления»,
даже считают, что коммуникативный эффект подчиняет себе все содержание
высказывания. Так, Р. Дилтс пишет: «Значением информации для адресата
является реакция, вызываемая этой информацией у адресата, независимо от
намерения, которое было у сообщающего эту информацию» [Дилтс 2001, 85].
Такой подход следует, однако оценить как крайний, радикально функцио
нальный, эгоцентрический. Здесь налицо реализация морального реализма
детского мышления, о котором писал Ж. Пиаже: он выражается в том, что
«ребенок не учитывает в оценке поступка внутреннее намерение и судит о
поступке только по внешнему эффекту, по материальному результату» [Обу
хова 1981, 27].
Следует, однако, признать, что в речевой коммуникации нередки ситуа
ции, когда понимание на семантическом уровне оказывается менее значи
мым, чем понимание на прагматическом уровне, которое во многом сводит
ся к распознаванию коммуникативного намерения источника информации.
Такой характер имеют многие пословицы и поговорки, а также другие «ри
туализмы», которым в естественных условиях речевой коммуникации не
редко трудно приписать конкретный номинативный смысл, но которые легко
интерпретируются с точки зрения реализации определенных социальных и
ситуативных отношений между речевыми партнерами. Например, приводи
мая В. Далем русская пословица «Не быть курице петухом, не быть бабе му
жиком» употребляется в ситуации, когда говорящий (возможно, слушающий
также) осознает, что реализация некоторого действия не может закончиться
успехом, поскольку существуют ограничения в достижении целей. Относи
тельно точная и полная экспликация семантических компонентов, из которых
складывается номинативное содержание данной пословицы, требовала бы
107
от говорящего определенной лингвистической компетенции, определенного
навыка, тогда как прагматическая функция высказывания более или менее
очевидна – отрицательная оценка, хотя в целом прагматическое содержание
данной пословицы сложнее:
Не быть курице петухом, не быть бабе мужиком а) x намерен осуществить S
б) я считаю, что x не может осуществить S, потому что
в) x не способен осуществить S
г) я считаю, что существуют ограничения в достижении целей
д) я оцениваю отрицательно то, что x намерен и одновременно не спосо
бен осуществить S
е) я не советовал бы x-у предпринимать попытку осуществления S
Ср. другие пословицы, в случае которых нам легче представить ситуацию
коммуникативного употребления, чем их идеологический смысл:
Пословица
Ситуация употребления
Речевой акт
Пришла смерть
на бабу, не
указывай на
деда
x намерен уклониться от
осуществления S; говорящий
считает неоправданным то,
что x намерен уклониться от
осуществления S
отрицательная
оценка, порицание
+ побуждение к
Баба с возу –
кобыле легче
x намерен уклониться от
осуществления S; говорящий
считает, что участие или
неучастие x-а не повлияет на
осуществление S; говорящий
сожалеет, что x уклоняется от
осуществления S
выражение суждения
+ позволение +
отрицательная
оценка
Скачет баба
задом и
передом, а дело
идет своим
чередом
вопреки своему намерению
x не способен повлиять на
осуществление S; говорящий
неодобрительно относится к
тому, что x пытается повлиять
на осуществление S
выражение суждение
+ отрицательная
оценка + совет
отказаться от
участия в ситуации
108
живот, так и
баба живет
обстоятельства складываются
удачно для x-а; говорящий
считает, что вклад x-а в то, чего
x достиг, минимален; говорящий
считает, что x без оснований
кичится своими успехами
выражение суждения
+ отрицательная
оценка + совет
отказаться от
участия в ситуации
Рассмотрим пример из романа Федора Достоевского «Бесы»: в сцене
праздника прочитанное Липутиным стихотворение имело конкретную праг
матическую цель – конфронтацию с общественным мнением, критику поли
тического режима и его исполнителей, тогда как публика восприняла текст
более дословно, с опорой на внутреннюю форму. Но и в этом случае имеет
место декодирование интенции говорящего, интерпретации «побудительно
го аспекта коммуникативной деятельности» (в терминологии Г. Бэйтсона, см.
далее): как пишет Достоевский, «многие из них (т.е. зрители. – А. К.) приняли
всю выходку патетически, [...] действительно за реальную правду насчет гу
вернантки, за стишки с направлением» (разрядка моя. – А. К.).
Разграничение понимания на семантическом и на прагматическом уровне
необходимо потому, что здесь проявляется определенное разделение функ
ций языкового кода и
фонда фоновых знаний (включающего набор стерео
типов), который в речевой деятельности взаимодействует с языковым кодом.
Языковая компетенция, главным образом, необходима для передачи и интер
претации семантической информации – Г. Бэйтсон квалифицировал это как
«описательный аспект коммуникации». Все дополнительные, невербальные
коды, включая систему стереотипов, служат для реализации того, что Бэйт
сон квалифицировал как «побудительный аспект коммуникации» [см. Вац
лавик, Бивин, Джексон 2001, 14]. Упомянутые американские авторы считают,
что языковые категории слабо приспособлены к непосредственному выраже
нию социальных отношений – для этого используются другие категории зна
ков (прежде всего так называемые аналоговые).
[...] Отношения лишь иногда определяются полностью осознанно. На са
мом деле, чем более спонтанны и «здоровы» отношения, тем более аспект
отношений (в содержании речевой коммуникации. – А. К.) отходит на вто
рой план. Напротив, «нездоровые» отношения характеризуются тем, что
за природу отношений идет постоянная борьба, а содержательный аспект
коммуникации становится все менее и менее важным [op. cit., 15].
Стереотипы в речевой коммуникации выполняют, главным образом, со
циализирующую и коррелятивную функцию, т.е. представляют собой фон, на
котором генерируется и интерпретируется прагматическая информация. Учет
стереотипов в межкультурной коммуникации позволяет определить страте
109
гию поведения таким образом, чтобы она в максимальной степени соответ
ствовала задачам говорящего, задачам адресата или задачам третьего лица.
Так, в работе [Maas, Arcuri 1999] описываются коммуникативные интеракции
в паре «опекун (врач, медсестра, санитар) – пациент». Как показывают наблю
дения, работники медицинских клиник склонны считать, что чрезвычайные
обстоятельства, в которых оказались их клиенты (особенно некоторые группы
пациентов, как, например, старики), обусловливают состояние их дискомфорта
и даже тревоги. Это стереотипное убеждение существенным образом органи
зует всю систему (в том числе и речевого) поведения персонала по отношению
к больным. Исследователи открыли, что характер речевых действий медпер
сонала и волонтеров по отношению к больным и по отношению к себе зна
чительно различается: обращаясь к пациентам, особенно – к людям старшего
возраста, они употребляют большее количество вопросов и повторений, чем в
разговорах с коллегами, дополнительно используют специфическую интона
цию и «сюсюканье» – характерный элемент обращения к ребенку. Такой спо
соб коммуникации, по (иногда бессознательному) убеждению медперсонала,
выполняет определенную терапевтическую функцию, с учетом стереотипного
представления о психическом состоянии пациентов – наиболее эффективен.
Содержание стереотипов обычно не эксплицируется и не обсуждается, оно
редко становится предметом информационного обмена. Поэтому идентифика
ция стереотипа в процессе интеракции (в том числе и межкультурной) осущест
вляется на основе опосредующих факторов, в первую очередь – обусловлен
ных стереотипом (выводимых из стереотипа) коммуникативных практик. Так,
герой рассказа Василия Шукшина «Живет такой парень» водитель
механик
второго класса Пашка Колокольников, добиваясь взаимности сельской би
блиотекарши Насти, интуитивно выбирает схему действия, которая, с его точ
ки зрения, т.е. с учетом усвоенных им стереотипов, сулит ему успех: сначала
Пашка врет, что он – москвич, а когда на сцене появляется настоящий москвич
– инженер Гена, Настин жених, пытается играть роль интеллектуала.
На следующий день к вечеру Пашка нарядился пуще прежнего. Попросил
у Прохорова вышитую рубаху, надел свои диагоналевые галифе, бостоновый
пиджак – и появился такой в сельской библиотеке. [...]
Здравствуйте!
– солидно сказал он, входя в просторную избу, служив
шую и библиотекой, и читальней.
Настя улыбнулась ему, как старому знакомому.
У стола сидел молодой человек интеллигентного вида, листал «Огонек».
Пашка начал спокойно рассматривать книги, на Настю – ноль внимания.
Он сообразил, что парень с «Огоньком» и есть тот самый инженер, жених.
Хочешь почитать что
нибудь?
– спросила Настя, несколько удивленная
поведением Пашки.
110
Да, надо, знаете…
Что хотите?
– Настя тоже невольно перешла на «вы».
«Капитал» Карл Маркса. Я там одну главу не дочитал…
Официальный (идеальный, в терминологии Павлова) стереотип «образо
ванного человека» (например: «Образованный человек идеален во всех от
ношениях») в поведении Пашки контрастирует с более естественным для
шофера-механика второго разряда, массовым («релевантным», согласно не
мецкому социологу А. Шюцу) негативным стереотипом интеллигента (ср. та
кие, приводимые Б. Ю. Норманом [2000, 5] характеристики, как «рассеянный
и непрактичный человек», «сутулый очкарик с впалой грудью», «книжный
червь», «фанатик-буквоед» [см. также: Грудинкин 2001]). Пашка пытается
совместить в себе несовместимое, но дело в другом: ни первое, ни второе
убеждение в развернутой, вербализированной форме нигде в рассказе не по
является – стереотип представляет собой, скорее, размытый, «мерцающий»
образ, интуитивное предпочтение одного направления развития событий
другому. В определенной степени стереотип оказывается понятием того же
ряда, что и символ: оба относятся к области архетипов, т.е. коллективных,
бессознательных категорий познавательной деятельности человека, имею
щих «общечеловеческое основание» и «не формирующихся на базе индиви
дуального опыта» [Грицанов 2003, 66].
Размытый, неявный характер большинства стереотипов нередко становит
ся причиной их реинтерпретации, когда установки отправителя информации
переосмысливаются коммуникативным партнером с учетом его собственных
схем презентации. Так, Р. Дилтс [2001, 85] приводит историю об осажденном
иноземцами замке. Когда припасы съестного у обороняющихся подошли к
концу, они решили продемонстрировать свое мужество: катапультировали
остатки продуктов на головы осаждающих. Увидев пищу, пришельцы реши
ли, что люди в замке, обладая изобилием продуктов, дразнят солдат. Осада
была прекращена, а иноземцы отступили.
6. Стереотипы и эгоцентризм
Обращение к научному наследию Ж. Пиаже в начале статьи не случайно:
выдающийся швейцарский психолог писал о постепенном формировании схем
поведения в сознании ребенка. В психологии известно, что в возрасте 7 лет
ребенок еще не обладает способностями полноценного «формального» мыш
ления – информация обрабатывается, главным образом, с помощью образов,
т.е. на уровне дооперациональных представлений [Пиаже 1969; Winterhoff-
Spurk 2007, 95]. Как известно, для описания детской психологии Пиаже ввел
понятие реализма, который заключается в том, что в большинстве случаев
ребенок представляет предметы так, как воспринимает их в данный момент,
не учитывая внутренних отношений между вещами. Другими словами, как
пишет Л. Ф. Обухова, «дети до определенного возраста не умеют различать
субъективный и внешний мир» [1981, 27], поэтому знаки воспринимаются
ими как элементы называемых предметов. Наивный реализм непосредствен
но связан с эгоцентрической позицией ребенка: «до определенного возраста
ребенок не может встать на другую, чужую точку зрения» [op. cit., 35]. Напро
тив, социализация – это процесс адаптации к социальной среде, состоящий
в том, что ребенок, достигнув определенного уровня развития, становится
способным к сотрудничеству с другими людьми благодаря разделению и ко
ординации своей точки зрения и точек зрения других людей [op. cit., 39].
Эгоцентризм ребенка заслуживает здесь внимания потому, что подобное
явление наблюдается в межкультурной коммуникации. Во-первых, эгоцен
тризм в этом случае проявляется в абсолютизировании собственных убеж
дений и точек зрения и, напротив, в игнорировании партнера (хотя это не
исключает также других межкультурных ситуаций, о которых речь пойдет
далее). Здесь, как и в случае детской психики, участник речевой интерак
ции не хочет встать на чужую точку зрения, как, например, герой рассказа
Шукшина «Срезал» Глеб Капустин – сельский житель, рабочий пилорамы,
цель которого – в споре с приехавшим из города интеллигентом – состоит в
одном: продемонстрировать превосходство деревенского образа жизни и де
ревенского образа мышления (типа знания) над городским.
Во-вторых, если у ребенка эгоцентризм имеет, преимущественно, дейк
тический характер, что проявляется в доминировании окказиональных то
чек зрения в интерпретации фактов, то в ситуациях межкультурной комму
никации взрослых реализуется феномен культивации, т.е. экстраполяции
имеющихся в распоряжении субъекта схем интерпретации на всю сферу
его практического опыта, в том числе и конкретной ситуации, в которой он
участвует. Стратегия поведения заключается при этом в концептуализации
действительности в соответствии с имеющимся арсеналом стереотипов.
Приобретенная в коммуникативной практике символическая, состоящая из
«конструктов» (понимаемых в духе Н.
Люмана) действительность подчиняет
себе реальные факты. Если в детском реализме знаки выступают как элемен
ты предметов (именно поэтому ребенок верит, что, воздействуя на знак, он
воздействует также на предмет, что, впрочем, является общим принципом
языковой магии), то в культивировании стереотипов, напротив, схемы ин
терпретации существуют как бы независимо от ситуаций действительности,
во всяком случае ситуации рассматриваются как своего рода приложения к
схемам: предметы, события, состояния, процессы верифицируется с точки
зрения того, соответствуют ли они социальной или индивидуальной системе
убеждений.
112
Предмет
Знак
Схема
интерпретации
Ситуация
действитель
ности
знаком и предметом в
условиях наивного реализма
Рис. 2. Отношение между схемой
интерпретации и ситуацией
действительности в условиях культивации
В коммуникативном поведении, основанном на культурных и субкультур
ных стереотипах, можно различать два типа эгоцентризма: 1) экстенсивный,
т.е. основывающийся на абсолютном культивировании собственной точки
зрения; 2) интенсивный, т.е. основывающийся на пользе, которую субъект из
влекает для себя из культивирования точки зрения партнера.
В первом случае мы имеем дело со своего рода интеллектуальной пас
сивностью и консерватизмом субъекта, который устойчиво придерживается
ранее сформировавшихся убеждений. Его социальная позиция (в конкретной
коммуникативной ситуации) настолько сильна, что он не считает целесоо
бразным вообще учитывать точку зрения партнера, прислушиваться к ней.
Ср. характерную позицию «деда», героя рассказа Шукшина «Критики»:
[дед] Мы вон, помню…
[внук Петька] Опять «мы, мы». Сейчас же люди
то другие стали!
[дед] Чего это они другие
то стали? Всегда люди одинаковые.
Так ведет себя и другой герой Шукшина – уже упомянутый деревенский
«энциклопедист» Глеб Капустин. В диалоге с «кандидатом», представителем
городской культуры, он как бы не замечает собеседника: Глебу безразлично,
является ли тот филологом или философом, от одной темы (невесомости) он,
не слушая кандидата, неожиданно переходит к другой (к «проблеме шама
низма в отдельных районах Севера»). Такая коммуникативная стратегия во
обще характерна для определенной формы спора, когда изначально ставится
задача «низвержения» противника.
В случае интенсивного эгоцентризма речевой субъект формально дей
ствует согласно схемам партнера, но, во-первых, это проявляется лишь на
поверхностном уровне, т.е. в виде имитации определенных форм поведения,
в том числе, и языковых формул. Так, Пашка Колокольников в упомянутом
113
рассказе Шукшина лишь имитирует схему поведения городского жителя,
«образованного человека»: с этой целью он направляется в библиотеку и за
казывает «Капитал» («Я там одну главу не дочитал…»), хотя тут же призна
ется, что никогда не читал Маркса (Пашка: «Люблю смешные журналы. Осо
бенно про алкоголиков. Так разрисуют подчас…»). В разговоре с незнакомой
молодой женщиной Пашка начинает говорить «по-французски»:
Некоторое время ехали молча. Женщина поглядывала по сторонам.
Пашка глянул на нее пару раз и спросил:
По
французски не говорите?
Нет, а что?
Так, поболтали бы… – Пашка закурил.
А вы что, говорите по
французски?
Манжерокинг!
Что это?
Значит, говорю.
Женщина смотрела на него широко открытыми глазами.
Как будет по
французски «женщина»?
Пашка снисходительно улыбнулся.
Это – смотря какая женщина. Есть – женщина, а есть – элементарная баба.
Женщина засмеялась.
Не знаете вы французский.
Я?
Да, вы.
Вы думаете, что вы говорите?
Манерность поведения, его подражательный характер является важней
шим средством коммуникативной манипуляции, т.е. воздействия на партнера
с целью получения каких-либо выгод, при этом отсутствует манифестация
цели и средств ее достижения (особенно это очевидно в сцене «танцев», где
Пашка играет образ городского «плейбоя»).
Кроме рассмотренных выше ситуаций доминирования существует также
третий тип межкультурных интеракций, в основе которого лежит коопера
ция точек зрения: инициатор интеракции, а иногда и его коммуникативный
партнер ищет такую конфигурацию точек зрения, которая была бы выгод
на обоим коммуникантам. Одним из проявлений такой коммуникативной
установки является определение причинно-следственных связей в диалоге,
разного рода контактоустанавливающие (в понимании Р. Якобсона) и беха
битивные (в понимании Дж. Остина) апелляции (по крайней мере) одного
из коммуникативных партнеров. Так в рассказе Шукшина «Критики» ведут
себя городские жители – Петькина тетя и ее муж – по отношению к катего
ричному деду (деревенскому жителю):
114
[сцена у телевизора] Вот, значит, сидят все, смотрят. [...] Дед остановился
за всеми, посмотрел минут пять на телевизорную мельтешню и заявил:
Хреновина. Так не бывает. [...]
Нет, это любопытно,
– сказал городской вежливый мужчина.
– Почему
так не бывает, дедушка? [...]
Дед презрительно посмотрел на него:
Вот так и не бывает. Ты вот смотришь и думаешь, что он правда плот
ник, а я, когда глянул, сразу вижу: никакой он не плотник. Он даже топор
правильно держать не умеет. [...]
Любопытно,
– опять заговорил городской.
– А почему вы решили, что он
топор неправильно держит?
Да потому, что я сам всю жизнь плотничал. «Почему решили?»
Дедушка,
– встряла в разговор Петькина тетя,
– а разве в этом дело? [...]
Они были очень умные и все знали – Петькина тетя и ее муж. Они улыба
лись, когда разговаривали с дедом. Деда это обозлило.
Тебе не важно, а мне важно,
– отрезал он, - Тебя им надуть – пара пустя
ков, а меня не надуют.
7. Заключение
В данной статье рассмотрено понятие стереотипа – в аспекте взаимодей
ствия участников межкультурной коммуникации. Стереотипы представля
ют собой фундаментальные категории схем поведения и схем интерпрета
ции (презентации) опытных данных. В социальной коммуникации, особенно
в интеракциях с участием представителей разных культур или субкультур,
обычно проявляется моделирующая функция стереотипа, т.е. его способ
ность программировать поведение субъекта, его семантическую интерпрета
цию передаваемой и получаемой информации.
Для объяснения ситуации возникновения и распространения стереотипов
было введено понятие прецедентных коммуникативных контекстов, которое
непосредственно связано с явлением «media relations», как оно описывается в
теории спирали молчания.
Функционирование стереотипов, главным образом, затрагивает прагма
тическую сферу речевой коммуникации, т.е. касается интерпретации интен
ционального («побудительного», в интерпретации Г. Бэйтсона) аспекта ком
муникативной деятельности.
Коммуникативный эгоцентризм в ситуациях межкультурного общения
находит отражение, во-первых, в экстраполяции собственных схем интер
претации, во-вторых, в явлении культивирования паттернов коммуникатив
ного партнера с целью манипуляции.
115
Библиография:
Брайант, Дж./Томпсон, С. (2004), Основы воздействия СМИ. Москва –
Санкт-Петербург – Киев.
Вацлавик, П./Бивин, Дж./Джексон, Д. (2001), Аксиомы теории коммуни
кации // Казаринова, Н. В./Погольша, В. М. (ред.), Межличностное общение.
Санкт-Петербург – Москва – Харьков – Минск, 11-25.
Воркачев, С.Г. (2004), Счастье как лингвокультурный концепт. Москва.
Грицанов, А.А. (ред.) (2003), Новейший философский словарь. Минск.
Грудинкин, А. (2001), Ущербен ли образованный человек? // http://www.
znanie-sila.ru/online/issue_1268.html
Видинеев, Н.В. (1989), Природа интеллектуальных возможностей челове
ка. Москва.
Дилтс, Р. (2001), Фокусы языка. Изменение убеждений с помощью НЛП.
Санкт-Петербург – Москва – Харьков – Минск.
Киклевич, А. (2007), Притяжение языка. Том 1. Семантика, лингвистика
текста, коммуникативная лингвистика. Olsztyn.
Красных, В.В. (ред.) (2006), Русские и «русскость». Лингво-
культурологические этюды. Москва.
Лазари, А. де/Рябов, О. (2007), Русские и поляки глазами друг друша. Са
тирическая графика. Иваново.
Норман, Б.Ю. (2000), Лингвистика и юмор // Киклевич, А. К. (ред.), Линг
висты шутят. München, 5-12.
Обухова, Л.Ф. (1981), Концепция Жана Пиаже: за и против. Москва.
Павлов, А.П. (2008), Природа коммуникативного порядка // http://vitos-mf.
narod.ru/libruary/sociology1.htm
Сершеева, А. В. (2004), Русские. Стереотипы поведения, традиции, мен
тальность. Москва.
Степанов, Ю.С. (2007), Концепты. Тонкая пленка цивилизации. Москва.
Шестак, Л.А. (2003), Русская языковая личность: коды образной вербали
зации тезауруса. Волгоград.
Bargielska, B. (2007), Aspekty socjolingwistyczne komunikacji językowej
przedstawicieli środowiska miejskiego i wiejskiego (na przykładzie rosyjskich
tekstów prozy wiejskiej). [Praca magisterska napisana pod kierunkiem prof. Alek
sandra Kiklewicza]. Olsztyn.
Bartmiński, J./Tokarski, R. (ed.) (1998), Pro�lowanie w języku i w tekście. Lublin.
Bartmiński, J. (ed.) (1999), Językowy obraz świata. Lublin.
Bartmiński, J./Niebrzegowska-Bartmińska, S./Nycz, R. (eds.) (2004), Punkt
widzenia w języku i w kulturze. Lublin.
Burkart, R. (1995), Kommunikationswissenschaft. Grundlagen und Problem
felder. Umrisse einer interdisziplinären Sozialwissenschaft. Wien – Köln – Weimar.
116
Filipiak, M. (2003), Homo communicians. Wprowadzenie do teorii masowego
komunikowania. Lublin.
Fleischer, M. (2005), Obserwator trzeciego stopnia. O rozsądnym konstrukty
wizmie. Wrocław.
Fleischer, M. (2006), Allgemeine Kommunikationstheorie. Oberhausen.
Fleischer, M. (2008), Język, znaki, kognicja. W: Kiklewicz, A./Dębowski, J.
(red.), Język poza granicami języka. Teoria i metodologia współczesnych nauk o
języku. Olsztyn, 77-100.
Gamson, W. I./Modigliani, A. (1989), Media discourse and public opinion on nu
clear power: a constructivist approach. // American Journal of Sociology. 95, 1-37.
Graber, D. (1984), Processing the News. New York.
Kiklewicz, A. (2006), Język. Komunikacja. Wiedza. Mińsk.
Kiklewicz, A. (2007), Zrozumieć język. Szkice z �lozo�i języka, semantyki,
lingwistyki komunikacyjnej. Łask.
Kita, M.(Skudrzyk, A. (2006), Człowiek I jego świat w słowach i tekstach. Ka
towice.
Lazari, A. de/Nadskakuła, O./Żakowska, M. (eds.) (2007), Zaprogramowanie
kulturowe narodów Europy. Łódź.
Lippmann, W. (1922), Public Opinion. New York.
Lühmann, N. (1984), Soziale Systeme. Grundriß einer allgemeinen Theorie.
Frankfurt.
Maas, A./Arcuri, L. (1999), Język a stereotypizacja // Macrae, C. N./Stangor,
Ch./Hewstone, M. (eds.), Stereotypy i uprzedzenia. Gdańsk, 161-188.
Matthews, R. (2005), Pytania z su�tu wzięte i zagadki codzienności. Gliwice.
Noelle-Neumann, E. (1992), Manifeste und latente Funktion Öffentlicher Mei
nung // Publizistik. 37, 283-297.
Putnam, H. (1975), Mind, Language and Reality. Philosophical Papers. Vol. 2.
Cambridge.
Strohner, H. (1990), Textverstehen. Kognitive und kommunikative Grundlagen
der Sprachverarbeiterung. Opladen.
Szkurłat, E. (2007), Psychologiczne i kulturowe uwarunkowania percepcji
środowiska // Madurowicz, M. (ed.), Percepcja współczesnej przestrzeni miejskiej.
Warszawa, 63-72.
Tokarski, R./Nowak, P. (eds.) (2007), Kreowanie światów w języku mediów.
Lublin.
Winterhoff-Spurk, P. (2007), Psychologia mediów. Kraków.
Żabicka, A. (2002), Pojęcie jaźni: konceptualizacja i wyrażanie a język.
Kraków.
117
Никита Фатиев
ПОНИМАНИЕ ТОЛЕРАНТНОСТИ
В современной России тема толерантности возникла в начале XXI в. Сти
мулом для ее развития явилась принятая в 2001 г. Федеральная целевая про
грамма «Формирование установок толерантного сознания и профилактика
экстремизма в российском обществе». Необходимость создания подобной про
граммы не может подвергаться сомнению. Нарастание негативных тенденций
в социально-экономическом развитии российского общества девяностых го
дов прошлого века, криминализация общественных отношений в этот период
усиливались за счет фактически бесконтрольной миграции из постсоветского
пространства, что вело к усилению межэтнической напряженности, росту ксе
нофобии и т.д. Общее улучшение социально-экономической ситуации в России
последнего десятилетия, усиление государственного регулирования миграци
онных процессов, незначительное оздоровление общей криминогенной ситуа
ции в определенной степени снизило остроту проблемы, на решение которой
была направлена данная программа. Это позволяет более внимательно посмо
треть на саму концепцию толерантности, оценить ее категориальный статус.
Сегодня есть ряд авторов, в чьих глазах толерантность как этико-
философская категория превращается не просто в общечеловеческую ценность,
но в некий фундамент «общеевропейского дома», на котором эти ценности
держатся. И если вспомнить историю европейской мысли, то для сказанного
выше имеются разумные основания. Ибо, сформировавшись в рамках споров о
свободе религии в английском либерализме XVII в. (мы имеем в виду, прежде
всего, An Essay Concerning Toleration Дж. Локка), толерантность действитель
но явилась одним из фундаментальных условий политического и культурного
разнообразия, присущего современной европейской цивилизации.
Однако проблемы начинаются непосредственно с определения понятия,
поскольку напрашивающийся перевод термина толерантность как терпимость
не раскрывает всех имеющихся здесь смыслов. Более того, добродетель тер
пения, так, как она представлена, например, в библейской книге Иова, лишь
отдаленно связана с темой толерантности, поскольку последняя проявляет
себя, в первую очередь, при наличии внешнего, а не внутреннего конфлик
та. Разумеется, ответ на вопрос, рефлексивно ли отношение толерантности,
чаще всего положителен, некто вряд ли способен быть в целом нетолерантен
по отношению к самому себе (более интересна квазирефлексивность отно
шения толерантности, то есть если существует кто-то терпимый к себе по
поводу какого-то своего недостатка, то и я буду терпим по отношению к себе
в рамках того же недостатка).
118
Но в современной, в первую очередь, постмодернистской традиции, толе
рантность представляется в форме гармонии между индивидом и присущим
миру многообразием. Если обратиться назад, в перестроечные времена кон
ца 1980-х гг. с их тезисом плюрализма, добавив мультикультурализм 1990-х
гг., то полученный в итоге результат и должен персонифицировать толерант
ность. Сказанное ведет нас к констатации того, что толерантность как бы
растворена в идеальном состоянии социума, которого хотелось бы достичь
адептам современной европейской культуры.
Но, если вернуться от должного к сущему, картина радикально меняется.
В обществе, далеком от идеала, толерантность представляется, прежде всего,
в качестве инструмента предупреждения конфликтов или их разрешения. На
этом же уровне она должна противостоять насилию, революции, борьбе за
свои права, межконфессиональным и межэтническим конфликтам. Но этот
широкий спектр явлений невозможно подвести под общий знаменатель, хотя
бы в нравственном отношении. Традиционная христианская позиция «терпи
те и вам воздастся» по-разному звучит в отношении людей, испытывающих
проблемы со здоровьем, и людей, испытывающих социальное угнетение. Из
сказанного очевидным образом следует, что толерантность сама по себе не
обладает позитивной ценностью. В России 1990-х гг. на фоне социальной
разрухи и на идейной базе толерантности и «плюрализма в оценках» разви
лась «аномия» - социальное безразличие к колоссальному ухудшения усло
вий жизни большинства. Воровство, коррупция, порнография, педофилия
и многое другое перестали вызывать резкое моральное неприятие социума,
что выглядело совершенно аналогично картине потери иммунитета организ
мом в сфере здоровья (интересно, что в медицине под толерантностью как раз
понимается недостаточная иммунологическая реакция организма на отрица
тельное внешнее воздействие).
Между тем в отечественной социальной психологии тема «диагности
ки толерантности», «обучение толерантному поведению» переведена в
практическую плоскость. Если попытаться оценить содержание, которо
му при этом должно соответствовать понятие толерантности, то получим
четыре компонента: устойчивость, адаптивность, неконфронтационность,
позитивное взаимодействие с окружающим миром. «Толерантность – это
интегральная характеристика индивида, определяющая его способность в
проблемных и кризисных ситуациях активно взаимодействовать с внешней
средой с целью восстановления своего нервно психического равновесия,
успешной адаптации, недопущения конфронтации развития позитивных
взаимоотношений с собой и окружающим миром» [1, с. 9]. Невозможно не
заметить, что каждый из этих компонентов небеспроблемен даже в теории.
119
Начнем с темы устойчивости. «Толерантность - характеристика физиоло
гической психологической и социальной устойчивости человека». Зададимся
вопросом: а достижима ли здесь вообще интегральная оценка? Устойчивость в
нервно-психологическом смысле труднодоступна для людей с тонкой душев
ной организацией, таких, например, как Шопен или Паскаль. Значит ли это,
что быть «душевно-толстокожим» лучше? А что понимается выше под «со
циальной устойчивостью»? Само истолкование понятия «социальная устой
чивость» возможно в очень широких пределах - от конформизма до нонкон
формизма, в зависимости от смысла, который мы в это понятие вкладываем.
Не спасает в данном случае и конкретизация: «устойчивость к мировоззрен
ческим различиям». Так, М. Уолцер определяет толерантность как особый
позитивный способ принятия различий [2, с. 31]. Имеет ли в данном случае
существенное значение, о каких различиях идет речь? Например, когда перед
нами ценности современного преступного мира – насилие, обман, воровство.
Как в этом случае понимать, скажем, «устойчивость к нарушению границ»? В
нормальном человеческом языке это будет называться трусостью.
Та же проблема с неконфронтационностью. Следует ли всегда избегать
конфликтов? Но ведь из работ классиков философии и психологии, таких как
Г. Зимель или С. Коузер, давно известны положительные стороны конфликта.
Во многих случаях конфликт - основной, а иногда даже единственный способ
позитивной «перезагрузки» отношений в социальной группе.
Еще одна методика связывает интолерантность с «ригидностью», при об
щей оценке личности по шкале «ригидность - флексибильность» [1, с. 76].
Нужно ли говорить о том, что упрямство не очень хорошее свойство лич
ности. В обыденном языке его подчас произносят как «упертость» с явно от
рицательными смысловыми коннотациями. Но в анализе ригидности невоз
можно выявить границу между упрямством и упорством. Ибо в том и другом
случае это «упертость», этическая оценка которой определяется вектором
направленности интересов личности, интенцией, кругом решаемых задач, а
не внутренними особенностями психики человека.
Обобщение вопросов ряда представленных методик ясно показывает, кто
интолерантен. Это те, кто за наведение порядка в стране, за ограничение ре
лигиозных свобод, изоляцию психически больных людей, введение смерт
ной казни в стране и так далее. Толерантны же те, кто думает наоборот. Но
ведь вопросы, о которых идет речь, носят философско-мировоззренческий и
идейно-политический характер. Они в принципе не определяются на уровне
психологии личности. Портрет толерантного человека у составителей дан
ных методик напоминает отражение лица современного либерала на дне
глубокого колодца. В том смысле, что, видя знакомые черты личности, этот
либерал почему то не догадывается, что это он сам и есть.
120
Разумеется, сегодняшние составители методик опираются на представле
ния полувековой и более давности. Так, в работе Г. Олпорта [4] толерантность
связывалась с принципами индивидуализма, свободы и демократии. Не со
ставляет труда увидеть заложенный в нее пропагандистский ресурс, который
следовало бы оценивать отдельно от научного. Более того, эта составляющая
временами представляется в чем-то антинаучной. Скажем, когда утвержда
ется, что «авторитарность, которую соотносят с интолерантностью, обычно
определяется как психическая «тугоподвижность», консерватизм, что связа
но с определенным типом психологической устойчивости человека…» [1, с.
9]. По-моему, проще было написать, что консерваторы интолерантны, потому,
что они флегматики. А сангвиники – либералы и достойны за это похвалы.
Следует заметить, что далеко не все исследователи разных аспектов то
лерантности способны опуститься до такого «научного» уровня. Социологи
ВЦИОМ, обнаружившие в ходе социологических опросов чуть не двухкрат
ный рост толерантности по отношению к различным девиантам (прости
туткам, наркоманам, гомосексуалистам), не прониклись по этому поводу из
лишним оптимизмом . Директор ВЦИОМ Ю.Левада пишет: «Вопрос о том,
что означают такие сдвиги в массовых установках: распространение более
гуманных, более цивилизованных критериев толерантности, или рост без
различия к нравственным нормам (и к людям), сопутствующий ситуации
ценностного кризиса и распада» [6, с. 121].
Еще резче высказываются сегодня представители русской православной
церкви, в частности, епископ Пермский и Соликамский Иринарх выступил с
открытым письмом, в котором пишет: «предпринимается попытка привития
нашему народа у приемлемости порока. Истинная цель здесь состоит вовсе не
в борьбе с экстремизмом, а в стремлении зарабатывать на людских пороках
и слабостях через игровые клубы, автоматы и казино, через ночные клубы,
порноиндустрию, наркоманию... » [7, с. 31]. Далее епископ делает вывод об
опасности «навязывания толерантности нашему народу, ибо толерантность в
западном понимании означает принятие без сопротивления любых явлений
мира сего, включая всякую гадость» [7, с. 31]. В связи со сказанным на право
славных сайтах требуют запретить проведение в школах «уроков толерант
ности» без согласия родителей /www.pravaya.ru/.
Все вышесказанное ставит перед исследователями данной проблемы весь
ма непростую задачу - необходимость определения границ толерантности,
варьируемых в зависимости от типа и характера общественного конфликта,
научного спора, политической или религиозной дискуссии.
Но само определение этих границ не является тривиальным. Для при
мера сошлемся на определение толерантности в интересной в целом статье
Н.Н. Федотовой: «Толерантность - это признание легитимности законных и
121
не расходящихся с моралью интересов другого и открытость по отношению к
его опыту…» [9, с. 10]. Но позвольте, «признание легитимности законных ин
тересов..» - это нечто во всех отношениях тривиальное. Перед нами утверж
дение о том, что законные интересы легитимны, т.е. законны. В логике это
называется тавтологией.
Перейдем теперь к фундаментальной для данной темы статье В. А. Лек
торского, точнее, к выделенным им четырем способам понимания толерант
ности [10, с. 15].
Толерантность как безразличие, т. е. равнодушие к поведению другого.
Эта позиция сомнительна в моральном отношении, даже если поведение дру
гого не затрагивает интересов общества или личности. Напомним, что под
вергавшаяся разумной критике в русской философии идея «любви к дальне
му» представляется значительно более значимой в нравственном отношении,
чем идея толерантности в данном истолковании. Этическая оценка равноду
шия невозможна вне моделирования конкретной жизненной ситуации.
Толерантность как готовность сосуществования с теми факторами, про
явления которых нам не понятны. В этом случае может иметь место две шка
лы оценок. Научная, ее значения «истина, ложь», и ценностная, ее значения
«нравится, не нравится».
Если незнакомое явление может быть познано, то процесс научного позна
ния необратим и представляет собой осуществление возможностей, заложен
ных в природе человека. Попытки остановить научное познание с религиоз
ных позиций («Ад для любопытных») или с позиции общественной пользы
(«Ящик Пандоры») начиная с эпохи Просвещения вызывают общественное
осуждение. Применительно к данному аспекту темы легко сформулировать
общий принцип.
Толерантность не работает применительно к системе значения «истина,
ложь». Толерантность ко лжи, даже если это «ложь во спасение», морально
сомнительна, а толерантность к истине выглядит как нечто избыточное. Ха
рактерные для постмодернизма сомнения в объективности истины имеют
право на существование по отношению к отдельным случаям, но абсолютно
не приемлемы и недостоверны в качестве общего принципа.
Совсем иначе выглядит толерантность в той области, которую И. Кант
назвал «суждениями вкуса». Здесь не может быть научной истины. Тема
«нравится - не нравится» затрагивает эстетические предпочтения, которые
сугубо индивидуальны. Недостаток толерантности к чужой одежде, приче
ске, музыкальным вкусам или кулинарным пристрастиям не заслуживает
одобрения. Кстати, вспоминая почти всю вторую половину 20 века, нельзя
не упомянуть о том, сколько здесь копий было бесцельно сломано в борь
бе с разными реинкарнациями молодежной субкультуры: стилягами, хиппи,
122
панками и т. д. Уместно вспомнить при этом, что Платон, рассматривая ме
сто искусства в идеальном государстве, не согласился бы с нами, поскольку
для него эстетическое и социально-политическое начало в государстве не
разрывно связаны. Развитие общества за последовавшие после Платона две с
половиной тысячи лет показало, что эта связь весьма неоднозначна и пока не
поддается научному анализу.
Толерантность как снисхождение к слабостям и недостаткам других лю
дей. Такое проявление толерантности чаще всего встречается в современном
обществе, и его границы вполне очевидным образом определены юридиче
ски. Свобода самовыражения одного индивида заканчивается у кончика носа
другого (менее очевидным образом они определяются в нравственной сфере.
Исключение здесь – законы шариата в исламском праве, где грань между
первым и вторым стирается).
Ну и наконец, напоследок – толерантность как условие возможности спо
ра, полемики между людьми или культурами в целом. Вспомним, что в алге
бре функции будут считаться толерантными (находиться в рефлексивном и
симметричном отношении друг к другу), если графики этих функций имеют
хотя бы одну общую точку В этом случае толерантность представляет со
бой способность сформировать общее поле аргументации, необходимое для
ведения диалога. Отсутствие такого поля, как, например, в диалоге Остапа
Бендера с ксендзами в известном романе, полностью исключает возможность
общения. Чем шире границы толерантности в этом случае, тем сильнее сбли
жаются позиции сторон в процессе аргументации.
Библиография:
1. Солдатова Г.У. и др. Психодиагностика толерантности личности. М., 2008.
2. Уолцер М. О терпимости. М., 2000.
3. Солдатова Г.У. и др. Психодиагностика толерантности личности. М., 2008.
4. Allport G.W. The nature of prejudice. N.-Y. ,1954.
5. Солдатова Г.У. и др. Психодиагностика толерантности личности. М., 2008.
6. Левада Ю.А. От мнений к пониманию. Социологические очерки. М., 2000.
7. Консерватор // №15 СПб., 2009.
8. Консерватор // №15 СПб., 2009.
9. Федотова Н.Н. Толерантность как мировоззренческая и инструментальная
ценность // Философские науки. № 4. 2004.
10. Лекторский В. А. О толерантности // Философские науки. № 3-4. 1997.
123
Галина Бардиер
ТОЛЕРАНТНОСТЬ В МЕЖКУЛЬТУРНОЙ КОММУНИКАЦИИ:
СОЦИАЛЬНЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ, СТЕРЕОТИПЫ,
КРОСС-КУЛЬТУРНЫЕ РАЗЛИЧИЯ
Нами было проведено социально-психологическое исследование с
целью изучения качественных признаков проявления толерантности-
интолерантности в контексте актуализации субъективных сценариев меж
культурного общения и социального взаимодействия в обыденной жизни.
Метод исследования - исследование было проведено с помощью методи
ки КЭТИ, которая является нашей авторской разработкой [1].
В основе этой методики лежит метод проективного рисунка, который уже
давно успешно используется психологами и социологами для изучения этни
ческих стереотипов [2, 3] в сочетании с нашим авторским приемом исследо
вания, который мы назвали «Метафора – Рисунок – Текст» [4].
Суть методики состоит в следующем: испытуемого просят с помощью
метафоры («все страны заколдовали и они превратились в людей»; модифи
кация методики – метафора «все страны заколдовали и они превратились в
животных») погрузиться в пространство этнических и межкультурных от
ношений, субъектом которого он, по умолчанию, является.
Далее испытуемого просят:
а) нарисовать свою страну в образе человека,
б) описать характер этого человека,
в) дорисовать другие страны – также в образе людей, близко контакти
рующих, по мнению испытуемого, с его страной-человеком,
г) прокомментировать характер отношений между персонажами на рисунке,
д) вернуть своей стране прежний вид, воспользовавшись доверительной
фразой-«расколдовкой», только России понятной, и ни в коей мере не касаю
щейся других стран.
Таким образом, в данном исследовании мы изучали не фактические, а ин
териоризированные нашими испытуемыми (в виде субъективных сценариев)
процессы проявления толерантности на поле межкультурных коммуникаций.
В исследовании приняли участие 213 испытуемых из пяти регионов:
Санкт-Петербурга (студенты старших курсов факультета психологии СПбГУ
- 48 чел.), Карелии (жители близко расположенного к финской границе города
Сортавала - 32 чел.), «Русский Север» (недавние жители городов Надым, Сур
гут, Новый Уренгой, Нижневартовск и др., на момент исследования - студен
ты младших курсов Невского института языка и культуры - 30 чел.), Ленин
124
градской области (работающие взрослые, преимущественно инженерных и
рабочих специальностей - 44 чел.), Дагестана и Чечни (студенты педагогиче
ского колледжа города Хасавюрта – 39 чел. и представители общественных
организаций из разных городов и территорий Чеченской республики – 20
чел.). Исследование проводилось автором в период с осени 1999 по весну 2004
г., данные по Дагестану собраны и любезно предоставлены преподавателем
коллежда Д.В.Аганесовой весной-летом 2003 г. Данные по Чечне собраны ав
тором в августе 2005 г.
Обработка результатов исследования проводилась качественными методами.
С помощью контент-анализа полученных текстовых описаний были
сформированы типологические группы «Россия» (по степени толерантности-
интолерантности отношения испытуемых к своей стране), «межкультурные
связи России» (критерий тот же) и «русская идентичность» (по содержанию
доверительных фраз-«расколдовок»).
Анализ метафорических рисунков проводился по двум критериям: эмоци
ональное настроение автора по отношению к своей стране (аутотолерантно-
аутоинтолерантно) и эмоциональное отношение автора к другим странам
(толерантно-интолерантно).
Результаты обработки и интерпретации полученных в исследовании ма
териалов позволили выявить ряд закономерностей и сделать некоторые обоб
щения.
Остановимся подробнее на выводах, сделанных после обработки данных,
полученных на выборке студентов-психологов СПбГУ.
Толерантное отношение к России определяется преимущественно через эмо
циональный компонент, в этом отношении превалируют характеристики: до
брый, веселый, открытый. Когнитивный компонент представлен малочислен
ными характеристиками, среди которых преобладают указания на ум, креатив
ность и способности. Конативный компонент представлен характеристиками
потребностно-мотивационной сферы (например, целеустремленный, оптимист,
гордый, лихой), стиля деятельности и успешности деятельности. Примечатель
но, что в этом блоке присутствуют собственно характеристики толерантности
(терпимый, терпеливый, толерантный, готов все прощать, уважает интересы
других). Интолерантное отношение определяется преимущественно конатив
ным компонентом, в состав которого вошли наблюдаемые характеристики
деятельности (неаккуратный, неряшливый, хитрый, ленивый, недоверчивый),
особенности стиля деятельности (бесшабашный, расхлябанный, халявщик,
беззаботный) и оценка социальной успешности (не богат). Любопытно, что в
числе названных характеристик значительное место занимают указания на
двойственность и противоречивость (раздираем сомнениями, вкривь и вкось,
непредсказуемый, «ветер в голове никогда не бывает попутным»).
125
Среди указанных стран, с которыми Россия выстраивает межкультурные
отношения, со значительным перевесом лидируют США, а за ними – Украи
на и Беларусь (всего названо 18 стран). Толерантность во взаимоотношениях
России с другими странами описывается через оценочные характеристики
(дружба, сотрудничество и т.п.), через указание предмета взаимоотношений
(бизнес, политика, мода, образование), через представления об объективном
статусе взаимоотношений (соседи, бедные братья). Интолерантные взаимо
отношения описываются также через предмет отношений (деньги, горилка),
через принципы или традиции сложившихся взаимоотношений (ты мне – я
тебе, кто кого, взаимные опасения, друг другу завидуют). Особую категорию
характеристик составляют представления об односторонних интолерантных
отношениях других стран к России (направлена острием на Россию; плюет на
Россию; пытаются учить нас жить; смеются, но боятся; что-то против России
замышляют, фальшивое дружелюбие).
Русская идентичность выражается нашими испытуемыми через следую
щие типы фраз: лозунги и призывы (Мы вместе: Ломай вертикаль!), персони
фицированные обращения (Верни свою духовность, Жизнь нужно прожить
не зря), характерные ключевые слова и словосочетания (Душа, Держава, Ма
тушка, Родная, Авось-небось и как-нибудь), а также через асоциальные «при
глашения» (Наливай, Третьим будешь? Халява!) и аппеляции к слову «пора»
(за зарплатой, на печку).
Эмоциональное настроение в рисунках, изображающих Россию нам уда
лось типологизировать по следующим категориям: нищие дети, ностальгия
по советским временам, «русская» атрибутика (валенки, ушанка, балалайка,
кокошник, хлеб-соль, коса), деловой стиль, конкретные персонажи (Петруш
ка, Арлекин, Медведь, Маяковский, Снежная баба) и особая категория, вновь
связанная с представлениями о противоречивости и двойственности России
(баба с балалайкой и топором; молодой человек с компьютером и дубиной,
мальчик в русском костюме и галифе, а также половинчатые рисунки, изо
бражающие мудрого старца и делового человека, девушку в длинном платье
и в короткой юбке с пачкой денег в руках, мужчину в лаптях и в деловом ко
стюме). На рисунках Россия часто изображена в образе ребенка. Очень редки
рисунки, иллюстрирующие сценарные воплощения. Анализ особенностей
изображения показал, что многие персонажи на рисунках не имеют опоры
(без ступней ног), присутствуют рисунки людей без одежды, есть несколько
рисунков, изображающих только отдельные части лица. Нам представляется,
что перечисленные признаки рисунков могут рассматриваться как опосре
дованные проявления некоторого потенциала аутоинтолерантности, присут
ствующего у наших испытуемых в пространстве этнических и межкультур
ных отношений.
126
Эмоциональное настроение в рисунках, изображающих другие страны про
явилось в меньшей степени и преимущественно в виде признаков открытой
или скрытой интолерантности. Так, более чем в трети рисунков другие страны
изображены меньшими по размеру, чем Россия. Встречается много рисунков,
на которых другие страны изображены без кистей рук. Наиболее интолерант
ными выглядят рисунки, изображающие США (улыбка-оскал, денежные меш
ки, глаза в виде долларов). Достаточно интолерантными выглядят и рисунки
Украины (низко согнувшись над столом, едят сало; толстый человек прячет
руки за спиной, дородная тетка, карапуз в трусах). Эмоциональный фон ри
сунков Беларуси выглядит скорее покровительственным, чем интолерантным
(человек с лукошком в одежде с заплатками, скорбная бабулька в платочке).
Обработка и интерпретация данных, полученных в группе испытуемых,
условно названных «Русский Север», дала похожие результаты. Характе
ристики толерантности также превалируют, а среди них преобладают упо
минания эмоционального компонента: повышенный эмоциональный тонус,
открытость и душевность, внешняя привлекательность. На рисунках этой
группы Россия часто предстает в образе ребенка. На многих рисунках при
сутствуют элементы народного стиля. Интолерантность транслируется так
же преимущественно апелляцией к конативному компоненту, который в этой
группе испытуемых раскрывается через характеристки пониженного энер
гетического тонуса, непредсказуемости и импульсивности поведения, неу
спешности деятельности и некоторые негативные тенденции, проявляемые
людьми в общении и межличностных отношениях (сварливость, злопамят
ность, любвеобильность, наивность, озлобленность, жестокость).
Из 24 стран, обозначенных испытуемыми этой группы на коммуникатив
ном поле рядом с Россией, также главенствуют с большим отрывом США,
а за ними примерно на одном уровне Англия, Беларусь, Украина, Франция
и Япония или Китай. Из числа упомянутых интолерантных характеристик
взаимодействия отметим попытки использовать Россию, прагматизм, непо
нимание и ненависть (последняя характеристика названа по отношению к
Чечне). В целом по выборке Чечня на рисунках встречается редко, но всегда
она изображается в негативном свете (например, изображение Чечни в виде
человека с кинжалом и репликой «Ненавижу»). «Расколдовки», как и в пред
ыдущей группе, включают лозунги, характерные ключевые слова, а также
пословицы и поговорки, строки из известных стихов, песен и фильмов. Есть
указания на возможную нецензурную лексику. Эмоциональное настроение
рисунков также показывает любовь к своей стране и одновременно указывает
на противоречивость России. Нередко, как и в предыдущей группе, изобра
жение России страдает неполнотой. Интолерантных тенденций в изображе
нии других стран нет.
127
Принципиальные отличия в группе из Карелии заключаются в том, что ак
тивным персонажем субъективных коммуникативных сценариев испытуемых
наряду с Россией является расположенная территориально близко Финляндия,
хотя и в этой группе приоритет отдается США. Примерно на одном уровне с
Финляндией далее упоминаются Германия, Япония и Китай. Украина и Бело
руссия встречаются на рисунках реже. Эмоциональный тон изображений России,
по сравнению с другими группами, более мягкий. Так же, как и в группе «Рус
ский Север», в рисунках группы из Карелии присутствует большое количество
элементов народного стиля. Много рисунков, на которых Россия изображена в
образе ребенка. Относительно характера отношений с другими странами отме
чается явный экономический интерес к Америке и добрососедские отношения с
Финляндией. Негативные тенденции направлены на Среднюю Азию и Чечню.
Нам представляется, что эти данные говорят о серьезной проблеме, свя
занной с заметным искажением в обыденном сознании наших соотечествен
ников образа некоторых народов (в частности, чеченского).
Для сравнения отметим, что в одном из наших прежних исследований,
участниками которого были учителя г.Риги (Латвия), также отмечается мно
го элементов народного стиля и тон рисунков более мягкий. Но в рисунках
учителей Латвии почти не присутствуют США, однако присутствует Россия,
причем, в достаточно угрожающих формах, например, в виде большого мед
ведя, явно превышающего по размерам маленькую девочку-Латвию.
В следующей группе, обозначенной нами как «Ленинградская область»,
был использован модифицированный вариант методики КЭТИ, в котором в
качестве метафоры для изображения и своей страны и тесно взаимодейству
ющих с ней стран использовался образ животного. Этот вариант методики
усиливает ее проективность.
Интересно, что в этом случае мы получили перевес интолерантных ха
рактеристик взаимодействия России с другими странами и большую декла
ративность, императивность, нормативность в «расколдовках». Эмоциональ
ное настроение рисунков проявилось, прежде всего, в том, образы каких
животных использовали испытуемые. Так, изображая Россию, они с явным
перевесом обращались к образу медведя. Также для изображения России ими
чаще других использовались образы кота, лошади и черепахи. Неоднократно
также использовались образы кита, льва, собаки, коровы.
Описание «характера» России в группе «Ленинградская область», как и
в предыдущих группах, фокусируется на характеристиках «большой, силь
ный, добрый, справедливый, свободолюбивый, умный». Среди других стран
на рисунках чаще всего встречаются США (в образах преимущественно не
гативных – в основном, это хищники) и с большим отрывом далее – Белорус
сия, Украина, Китай, Финляндия и Чечня.
128
Чечня, как и в предыдущих группах, изображается откровенно интолерантно.
Последняя, пятая группа объединяет две территориально связанные вы
борки: студентов-педагогов из Дагестана и представителей неправитель
ственных правозащитных организаций из Чечни. В выборке студентов Да
гестана использовался смешанный вариант методики (в качестве метафоры
использовались образы и людей, и животных). В выборке правозащитников
Чечни использовалась метафора «человек». Однако содержательная часть
методики была на этот раз направлена не на Россию, а на Чечню (в качестве
главного персонажа рисунка испытуемым предлагалось изобразить в образе
человека Чечню).
Полученные исследовательские результаты касаются двух кавказских
республик, с одной стороны, входящих в состав Российской Федерации, с
другой – ощущающих себя национальной автономией и поэтому осознанно
выстраивающих паритетные межкультурные (и межэтнические) отношения
с Россией. Именно поэтому на многих рисунках как Россия и Дагестан, так
и Россия и Чечня изображены раздельно, в виде отдельных персонажей, не
смотря на то, что и Дагестан, и Чечня входят в состав Российской Федерации.
Этим, а также явной толерантностью отношений к территориальным сосе
дям (республикам Кавказа) определяется сходство обеих частей объединен
ной выборки.
Сходство всей выборки с другими обследованными группами заключает
ся в явной значимости отношений с Америкой и в достаточно высоком уровне
заключенных в этих отношениях тенденций интолерантности.
Памятуя о том, что в предыдущих группах были обнаружены признаки
явно интолерантных сценариев коммуникаций с кавказскими республиками
в целом и с Чечней – в частности, проанализируем подробнее данные под
групп «Дагестан» и «Чечня» по отдельности. Раздельного анализа также
требует то, что в процессе исследования в этих подгруппах использовались
разные модификации методики КЭТИ. Это же не позволяет проводить срав
нительный анализ между подгруппами.
Данные подгруппы «Дагестан» в целом очень похожи на данные, полу
ченные нами на выборке «Ленинградская область»: Россия – большая, мо
гущественная, добрая; расколдовать ее можно с помощью различных декла
ративных призывов и императивов типа «Проснись! Вставай! Иди! Будь!» с
добавлением величественных обращений (Держава, Родина, Страна).
Основой толерантных отношений с другими странами является общее бо
гатство и сотрудничество. Основа интолерантности – предполагаемое стрем
ление других стран обмануть, обхитрить, обокрасть, напасть исподтишка,
расколоть, уничтожить. Это же проявляется в эмоциональном настроении
рисунков и комментариев. Приведем лишь один пример. На рисунке Россия
129
изображена в образе зайца, «другие страны» – в образах лисы и волка. По
яснение к рисунку: «Как волк и лиса гоняются за зайцем, так же и наша стра
на окружена враждебно настроенными государствами (ближнее Зарубежье
норовит отнять «лакомый кусочек», не отдать давно просроченные долги;
дальнее Зарубежье – разбить Россию на кусочки и использовать природные
ресурсы для своего блага). Невыгодно, чтобы Россия была крупной могуще
ственной державой».
Чечня на рисунках будущих педагогов из Дагестана так же, как и в пред
ыдущих группах, изображается стереотипно негативно, хотя присутствует
лишь в нескольких рисунках. Интересно отметить, что в данной группе при
сутствует значительно больше, чем в других группах, сюжетно-сценарных
рисунков. Возможно, это связано с тем, что в данной группе не фиксировалось
время участия в исследовании. Тем не менее, изображенные на некоторых ри
сунках коммуникативные сценарии представляют явно научный интерес.
Так, на одном из рисунков Россия изображена в виде яблока, изъеденного
червями, имя которым – безработица, нищета, терроризм, наркомания с ал
коголизацией и … несправедливость (!). Ирак и Афганистан на этом рисунке
изображены в виде яблочного огрызка, Англия – в виде беззаботной бабочки,
Франция – таракана, предлагающего фирменную косметику, наконец, США
– в виде всепожирающей и ищущей врагов гусеницы. На другом рисунке
Россия – это сидящий на пне медведь, перед которым раскинулись четыре
дороги: социализм, коммунизм, капитализм и дорога, название которой на
рисунке не обозначено. Любопытно выглядит на этом рисунке и Америка.
Она изображена в виде волка, в желудке которого покоятся Ирак, Афганистан
и Югославия.
Рассмотрим результаты обработки данных, полученных на выборке пра
возащитников из Чечни (20 человек, мужчин и женщин поровну).
Свою республику они изобразили преимущественно в образах детей,
женщин и пожилых или искалеченных мужчин. Здоровые, сильные, молодые
мужчины на рисунках встречаются редко. Общее в эмоциональном настрое
нии рисунков – это схематичность или «детская» манера рисования. Лишь
несколько рисунков можно считать завершенными, остальные содержат изо
бражения только головы, головы и торса, человека, не имеющего ступней ног
и кистей рук.
Характер Чечни, как и в предыдущих группах, описывается с использо
ванием стереотипа «сильный-добрый-умный». Однако, в отличие от других
групп, в описания этого характера включены такие определения, как «счаст
ливый», «надежный», «устойчивый», «созидательный», «толерантный», а
также – «уставший», «обиженный», «взрывоопасный», «нервозный», «недо
верчивый», «с израненным сердцем».
130
Из числа других стран в коммуникативное поле включены, в основном,
Россия, Америка и республики Северного Кавказа. При этом отмечается, что
с Россией Чечню связывает недоверие, двойственность и непредсказуемость,
жестокость, отсутствие толерантности, кровь. Америка, в принципе, немно
гим отличается от России (пример комментария: «Америка и Россия во всем
мире проводят беспорядок, и все беды у людей от них»).
Со странами-соседями отношения выстраиваются преимущественно на
основе древних традиций и обычаев, а также – этнической общности и любви
к своей родной стране. Во фразах-расколдовках явно прослеживается апел
ляция к сходству («Мы – дети планеты», «Все мы смертны и верим в Бога»)
и совместности («Вместе легче пережить любые проблемы», «Мы едины»,
«Давайте вместе выйдем из этой ситуации»).
В целом важно отметить, что результаты данного эмпирического исследо
вания и сделанные выводы касаются только отдельных социальных представ
лений людей, отражающих их субъективные сценарии межкультурных комму
никаций. Поэтому они должны восприниматься не как объективные характе
ристики социального поля, а как отражение событийно-процессуальной канвы
этого поля в сознании людей, являющихся одновременно и объектами, и субъ
ектами этого поля. В рамках же социальной психологии толерантности важно
не забывать, что между людьми, а также социальными группами, к которым
они себя относят, включая страны и народы, различия всегда существовали,
и будут существовать. Вопрос в том, как мы воспринимаем эти различия, как
на них реагируем, какие социальные представления на основе этих реакций
формируем и как эти представления влияют на нашу жизнь. Исследователь
ский интерес социального психолога, как уже отмечалось выше со ссылкой на
А.Л.Свенцицкого, и состоит в том, чтобы понять, каким влияниям социального
мира подвержен человек, и как он сам на этот социальный мир воздействует.
В связи с этим, по результатам нашего исследования, наиболее актуаль
ными, в частности, для России мы считаем дальнейшие направления иссле
дований, отталкивающиеся от следующих наших выводов:
Относительно характера взаимоотношений России с другими странами
у жителей Санкт-Петербурга и регионов Северо-Запада отмечается явный
экономический интерес к Америке и добрососедские отношения с Финлян
дией. Негативные тенденции направлены на Среднюю Азию и Чечню. Нам
представляется, что эти данные говорят о серьезной проблеме, связанной с
заметным искажением в обыденном сознании наших соотечественников об
раза некоторых народов (в частности, чеченского).
Жители Чечни свою республику видят преимущественно в образах детей,
женщин и пожилых или искалеченных мужчин. Здоровые, сильные, молодые
мужчины на рисунках встречаются редко. Диапазон используемых метафор,
131
по сравнению с другими группами, значительно шире: от «счастливый, на
дежный, устойчивый, созидательный, толерантный» - до «уставший, оби
женный, взрывоопасный, нервозный, недоверчивый, с израненным сердцем».
При этом отмечается, что с Россией Чечню связывает недоверие, двойствен
ность и непредсказуемость, жестокость, отсутствие толерантности, кровь.
В плане дальнейшего изучения качественных особенностей межкультурно
го общения в целом, по данным проведенных нами исследований, мы считаем
целесообразным проведение серии исследований, базирующихся на следую
щем выводе: качественные различия в проявлениях толерантности и интоле
рантности на данной выборке заключаются в том, что толерантное отношение
выражается преимущественно через эмоциональный компонент, интолерант
ное – через конативный; толерантные отношения более непосредственны и
личностны, интолерантные - более опосредованы и стереотипизированы.
Нам представляется, что в перспективе важной составляющей исследо
ваний толерантности, проводимых качественными методами, в рамках как
этик-, так и эмик-подходов, могло бы стать более глубокое и сравнительное
(кросс-культурное) изучение содержания социальных представлений, лежа
щих в основе формирования установок толерантности-интолерантности, в
частности, их стереотипной составляющей.
Так, например, обобщая результаты приведенных исследований с нашими же
данными исследований культурного шока у американских студентов – участни
ков обменных программ между Америкой и Россией – мы на уровне качественных
признаков зафиксировали кросс-культурные различия понимания сущности и ис
точников толерантности у испытуемых американской и российской выборки [5].
Выяснилось, что американцам более привычна конвенциональная и
нормативно-правовая толерантность, которая преимущественно когнитив
но или конативно опосредована. Интолерантность у них выражается бо
лее непосредственно и личностно, преимущественно через эмоциональный
компонент. Нашим соотечественникам, как уже было эмпирически обо
сновано, привычнее толерантность соотносить с личностно-значимыми
эмоционально-позитивными морально-этическими источниками и выражать
ее непосредственно, а интолерантность опосредовать когнитивно (негатив
ными стереотипами) или конативно (социально-одобряемыми практиками).
При этом следует особо подчеркнуть, что в обоих случаях (как на амери
канской, так и на российской выборках) отличительным качественным при
знаком толерантности является стремление к поиску альтернатив, интоле
рантности – субъективное ощущение безальтернативности.
Библиография:
1. Бардиер Г.Л. Методика КЭТИ // Почебут Л.Г. Взаимопонимание куль
132
тур. - СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2005. С. 239-277.
2. Иванова Т.В. Изучение этнических стереотипов с помощью проектив
ных рисунков / Вопросы психологии, 1998, № 2, с. 71-82;
3. Сикевич З.В. Проективный рисунок в изучении стереотипов // Сикевич
З.В. Социологическое исследование: практическое руководство. СПб.: Питер,
2005. С. 260-264.
4. Бардиер Г.Л. Барьеры культурной адаптации // Бизнес-психология. М.:
Генезис, 2002. С. 388-394.
5. Бардиер Г.Л. Влияние культурного шока на уровень толерантности
личности / Кросс-культурная психология: актуальные проблемы: Сб. статей.
Под ред. Л.Г. Почебут, И.А. Шмелевой. – СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2005,
с.348-365.
Николай Серов
ЗЕЛЕНЫЕ ЦВЕТА РОССИИ
Бесправие, безудержный произвол коррумпированных властей и судей,
поражающе низкий уровень высшей школы – все это уже не только в СМИ,
но и в речах власть предержащих. Как понять, почему именно Россию пре
следуют эти явления при полном «молчании народа»? Почему именно рос
сийские власти традиционно ассоциируются с угнетением и несправедливо
стью (прецедентный текст из популярной песни: «Дай Бог не вляпаться во
власть») [Карасик 2005]. Существует ли метод, по которому можно постро
ить адекватную информационную модель российской ментальности? Как
промоделировать это отсутствие самосознания у народа? Попытка ответа на
эти вопросы и является целью настоящего сообщения.
Для изучения указанных проявлений социума необходимо представить
психические детерминанты его менталитета. А для этого была бы весьма по
лезна какая-либо общепринятая модель личностей, образующих этот соци
ум. Однако таковой до последнего времени не существовало. Это связано и
с индивидуальной мотивацией, и с субъективностью исследователей, строя
щих модели «по образу и подобию своему». Здесь же и индивидуальность
личности (как объекта исследования), в которую тоже никак «нельзя войти
дважды». Образно говоря, налицо картина некой субъективности в квадрате.
Каким же образом можно элиминировать эту субъективность?
133
В конце ХХ в. появились первые публикации по хроматизму [Серов 1990,
1993, 1995], в которых разрабатывалась совершенно новая методология ис
следования сложных информационных систем. Свое название хроматизм
получил от древнегреческого понятия «хрома», которое античные авторы
наделяли различной и в тоже время взаимосвязанной семантикой. С онтоло
гических позиций в понятии «хрома» можно выделить 1) цвет как идеальное,
распредмеченное, психическое, 2) краску как материальное, опредмеченное,
физическое и/или физиологическое и 3) чувство как их информационно-
энергетическое отношение. Объективно это отношение проявляется в таких
идиомах, как «багроветь от гнева», «чернеть от горя», «краснеть от стыда» и
т.д. В самом деле, эти обороты раскрывают смысл отношений между психи
ческим (цветом) и физиологическим (окраской кожного покрова) как идеаль
ным и материальным.
Вместе с тем вербальные цветообозначения – относительно окрасок внеш
ней среды – проявляют свойства идеального, но относительно невербализо
ванных, распредмеченных перцептов (образов) цвета они оказываются онтоло
гически материальными из-за своей опредмеченности в конкретном понятии,
то есть сочетают в себе и материальные и идеальные предикаты, но в разных
системах анализа. Вероятно, это имеет в виду Витгенштейн, когда констатиру
ет: «Логика понятия «цвет» гораздо более сложна, чем это могло бы показать
ся» [Wittgenstein 1977, 29]. После четвертьвекового изучения этой проблемы
психолингвист Анна Вежбицкая практически вторит Витгенштейну: «Кон
цепт ‘цвета’ действительно чрезвычайно сложный, и я не буду пытаться дать
его толкование» [Вежбицкая 1997, 231]. Аналогичные выводы сделали специ
алисты многих научных дисциплин как о цвете, так и об интеллекте человека
[Кульпина 2001; Серов 2004; Brémond 2002; Lemoin, Rousseau 2003].
В силу сложности этих понятий и отношений первой ступенью для создания
релевантной модели менталитета может выступать системно-функциональная
модель личности, основанная на фактах мировой культуры, и представленная
триадой «природное – культурное – социальное» с безусловной доминантой
социального при нормальных условиях существования общества [Серов 2004,
478]. Онтологическая конкретизация компонентов этой триады привела нас
к следующим дефинициям «атомарной» модели интеллекта («intellectus» –
ощущение, восприятие, понимание), каждая из сфер которой характеризуется
следующими функциями и формализованными планами:
Сознание (душа, рассудок) – произвольно осознаваемые функции со
циальной обусловленности и формально-логических операций «понимания»
с цветами, опредмеченными в каких-либо знаках (в науке, философии и т.п.).
К примеру, как замечает Кант, «человеческий рассудок дискурсивен и может
познавать только посредством общих понятий» [Кант 1994, 115].
134
Подсознание (дух) – частично осознаваемые функции культурной обу
словленности и образно-логических операций эстетического, т.е. внепрагма
тического «восприятия» беспредметных цветов (в игре, искусстве, творче
стве и т.п.). Следуя Канту, «прекрасно то, что познается без посредства по
нятия» [Кант 1994, 1091].
Бессознание (тело) – принципиально неосознаваемые биологические
функции природной обусловленности и генетического кодирования инфор
мации [Barbieri 2004, 168], например, по типу «обобщения» спектральных
цветов на уровне сетчатки, проявляющиеся в телесных ощущениях, в аффек
тах, в сексе и др.
С этих позиций представим ментальность российской этнической культу
ры. Психика – онтологически идеальна и для ее изучения требуется адекват
ный инструментарий . Опыт показывал, что
наиболее надежным инструментарием такого рода мог служить цвет, выпол
няющий функции идеального отображения материальных объектов [Серов
1990, 205]. Это подтвердилось и лингвистическими данными [Кульпина 2001,
89, 128, 135], согласно которым к основному признаку цветовых этнопредпоч
тений относятся цвета, проявляющиеся в романтических чувствах человека,
способные выступать в качестве цветового определителя абстракций и обя
зательно присутствующие в фольклорной традиции.
Какого цвета Россия? Казалось бы, сегодня этот вопрос может показаться
неуместным, странным и не имеющим особого смысла, как замечает Кульпи
на. И все-таки Россия в фольклоре, в произведениях поэтов и писателей неод
нократно наделяется цветом, или, строго говоря, конкретными хроматически
ми и, что для нас наиболее существенно, воспроизводимыми предикатами.
Однако, именно в середине XIX в. В.И. Даль отмечал: «Все народы Европы
знают цвета, масти, краски свои – мы их не знаем, и путаем, подымая разноц
ветные флаги невпопад. Народного цвета у нас нет…». Все это и заставляет
нас обратиться к работам психолингвистов. Так, по данным Кульпиной [2001,
195-197], красный цвет в русском языке идеализируется и поэтизируется как
алый, аленький. Чаще же в русских песнях и стихах он сближается с цветом
калины (пурпурно-красный) и малины (фиолетовато-пурпурный) а также ря
бины (оранжевый). К примеру, Марина Цветаева пишет: «Всяк дом мне чужд,
всяк храм мне пуст,// И все – равно, и все – едино.// Но если по дороге – куст //
Встает, особенно – рябина».
Другой этноцвет русского языка – 'синий', а также 'голубой' как его вари
ант – выступают неделимым фоном текстов, в которых говорится о России.
При этом в качестве прототипа синего цвета служит как цвет озер, рек и дру
гих больших и малых водоемов, так и цвет неба, глаз и т.п. Наглядным при
мером является песня на слова Игоря Шаферана: «Гляжу в озера синие, / В
135
садах ромашки рву. / Зову тебя Россиею, / Единственной зову». Интересно, что
начальные слова вышеназванной песни послужили названием целого песен
ника – он так и называется "Гляжу в озера синие". Голубыми могут быть даже
деревья, например, у Владимира Высоцкого: «Отражается небо в лесу, как в
воде, / И деревья стоят голубые... В то же время вполне естественно звучит в
русскоязычном ареале есенинская 'голубая Русь': «Я покинул родимый дом,
/ Голубую оставил Русь…. Стережет голубую Русь / Старый клен на одной
ноге». Россия может получать и наименование 'голубой край'. Пример из пес
ни "Солдатский вальс" на слова Б. Царина: «Снежные сибирские / Белые поля.
/ С детства сердцу близкая / Русская земля. / Ты ли мне не дорог, / Край мой
голубой!». Родство России и города на Неве, как и в предыдущих примерах,
подчеркивалось употреблением этноцвета как цвета неба – таким же над Ле
нинградом, как и надо всей Россией: «Над Россиею / Небо синее, / Небо синее
над Невой, / В целом мире нет, / Нет красивее / Ленинграда моего».
Романтическое чувство, испытываемое в русскоязычном ареале к си
нему (голубому) цвету, отражаются и на особой частотности артефактов
такого цвета в русской поэзии, в том числе и песенной. Ср. цветообозна
чение шара у Булата Окуджавы «…а шарик – голубой» с общеизвестной
народной песней: «Крутится, вертится шар голубой, / Крутится, вертится
над головой…». Об этом же говорит и «синенький скромный платочек»
в одноименной народной песне, в которой поэтема 'синий платочек' по
лучает развитие как синий цвет цветов и как цвет глаз: «Мелькнет, как
цветочек, / Синий платочек…»; «Ты принесла мне горсть незабудок / В
шелковом синем платке…»; «Кудри в платочке / И два цветочка / Ласковых
девичьих глаз».
Синий цвет и его прототипы в русскоязычном ареале могут выступать
как воплощение всего хорошего, олицетворение добра: «Добро воспеваю! и
солнце на всходе. И синь васильков, и жнивье...» Такая способность олице
творять собой и пробуждать высокие чувства представляет один из крите
риев этноцвета. В русском языке между синим и голубым цветами все же
существует различие. Синий чаще оказывается стилистически нейтральным,
а голубой – более эмоциональным, более экспрессивным и чаще использует
ся для выражения нравственно высоких женских качеств. Так, голубой цвет
«окрашивает» многие сущности – те, которые нам приятны: 'голубая мечта',
'голубой сон' («и снятся вербам голубые сны…»); голубыми могут быть даже
города, настроение, покой. Так у Есенина: «Голубого покоя нити / Я учусь в
мои кудри вплетать». В русском языке проявилась четкая мотивация, продик
тованная данным этноцветом, глубоко закодированном в русском менталите
те. Поэтому и наша планета предстает голубой у многих поэтов: «В небесах
торжественно и чудно! // Спит земля в сиянье голубом».
136
А.П.
Василевич [2007, 25] подчеркивает: «Как бы то ни было, русские
должны были испытывать явную потребность в слове, называющем именно
светло-синий оттенок». Ответом на этот вызов реальности и стали слова, вы
ражающие голубые оттенки… доминирующими коннотативными признака
ми синего выступают «яркость», «сила», а у голубого – женственные «ласка»,
«нежность». Последнее, возможно, поддерживается его этимологической и
деривационной связью с лексемами голубь, голубушка, приголубить и т.п.
Наряду с «синим» и «голубым» именами цвета, Россия может наделяться
и эпитетом 'золотая'. Так, у Есенина: «Звени, звени, златая Русь, / Волнуйся,
неуемный ветер!» Золотой может быть и столица России – Москва, например,
у М. Лисянского: «Дорогая моя столица! / Золотая моя Москва!». 'Золотой'
переосмысливается здесь как 'дорогой сердцу', 'хороший'. Среди любимых и
поэтизируемых в России цветов значимое место занимает красный и белый
цвет: «И красну девку / За тридевять морей …/ На белу Русь увозит…».
В то же время, согласно анализу Кульпиной [2001, 123, 421], в русском языке
наличие примеров отрицательного отношения к зеленому цвету показывает,
что он не может являться в данном ареале этноцветом. Более того, в русской
культуре имеет место отвержение, неприятие такого цвета глаз в качестве лю
бимого цвета. Эффект отторжения этого этноцвета может внедряться и в сферу
обобщающей лексики: например 'тоска зеленая'. Да и 'зелье' или 'зеленый змий'
– это тоже скорее мужские предикаты, чем женские. В связи с целью работы
обратим внимание на тот факт, что постоянный эпитет вина – 'зеленое', обсуж
дается многими исследователями и чаще всего считается заимствованным у
славян [Завьялова 2007, 219]. А ведь вино опьяняет (инактивирует) самосозна
ние, которое уже становится субдоминантой интеллекта при подсознательной
(в меру пития) или бессознательной (пития без меры) доминантой.
Обратимся к приведенному выше определению Канта и быть может, пой
мем, почему в России тоску называют «зеленой», а человек от зависти «зеле
неет». Или, как гласит итальянская поговорка, «В зеленом пропадает самое
прекрасное» [Gericke, Schоne 1970, 132]. Все эти идиомы («скука зеленая» и
т.п.), вероятно, создаются творческим подсознанием, для которого любое про
явление самосознания является скучным, «занудным» и не заслуживающим
особого внимания из-за его очевидности для интеллекта. Все это с позиций
хроматизма объясняется сугубой приземленностью возвышенного, идеаль
ного в рационально зеленом самосознании человека. Об этом же пишет У.
Бер [1997, 74]: «в зеленом сильнее всего выражается мужское начало». С чем
может быть связана гендерное соотнесение зеленого цвета именно с муже
ственным, а не с женственным началом?
Для начала вспомним о канонах традиционных культур, тысячелетиями
воспроизводившихся независимо от каких-либо миграционных влияний и/
137
или заимствований. В Древнем Египте зеленый – строго канонизированный
цвет Осириса («произрастающего»). Так, в статье, посвященной семантиче
скому анализу символики цвета, Л.Н. Миронова [1993, 177] утверждает, что
зеленый не символизирует Осириса, а является им самим. С учетом того, что
‘возрождающийся’ – эпитет Осириса [Матье 1956; 1961], несложно понять,
почему практически во всех интерпретациях принято считать, что Осирис
символизирует Я-концепцию мужского начала, или, строго говоря, самосо
знание. Так, например, Е. Геллер [1999, 72-74] уверена, что зеленый цвет Оси
риса – символизирует мужской принцип. С зеленым цветом мужественности
связан и такой бинарный атрибут китайской философии как Ян. В этом же
ряду стоят и зеленые одежды Магомета, и зеленые знамена его воинства. В
Средневековье странствующий рыцарь должен одеваться в зеленое [Хёйзин
га 1988, 305]. Зеленый цвет мундиров ввел Петр I в России и Наполеон во
Франции. Зеленый цвет доллара ввел также мужчина, для которого до сих
пор «нажива – цель жизни». Или как пишет Н. Гумилев, «Он садится под те
нью пальмы, / Обернув лицо зеленой вуалью, / Ставит рядом с собой бутылку
виски / И хлещет ленящихся рабов».
В.В. Кандинский [1990, 42, 44] соотносил «пассивное зеленое» и с «ма
скулинно» серым цветом, и с самодовольностью буржуазии, с ее ограничен
ностью. В самом деле: карточный стол, как и столы банкиров, покрыты зе
леным сукном – и там, и там нужно считать, т.е. осознавать свои действия.
И, вероятно, этот зеленый маркер вполне может указывать на самосознание
мужчин. Ведь женщины-банкиры, как и настоящие буржуа – исключение из
правил. Вспомним зеленые цвета пиджаков и курток «новых русских», кото
рые лицезрела Россия начала 1990-х гг., – по-видимому, приходящая с новым
сознанием власть так и утверждалась в своем зеленом самосознании. Это
еще раз подтверждает тезис хроматизма о том, что в нормальных условиях
жизни женщину не характеризует зеленый цвет одежд. В экстремальных же
условиях (бизнес, творчество, политика, спорт и т.д.) этот цвет вполне может
характеризовать и женщину. Собственно у женщин зеленый цвет ассоцииру
ется с «мужественным» запахом и, в частности, с запахом дезодорантов для
мужчин [Bremond 2002, 214]. А в поговорках повсеместно говорится, что если
в свадебное убранство невесты входит хотя бы одна вещь зеленого цвета, это
принесет ей несчастье .
Функциональная психология наделяет этот цвет напряжением воли, на
стойчивостью в овладении собой, жаждой власти, притязаниями на соб
ственную значимость, безусловную полноценность и само-возвеличивание.
Психологи считают, что отвержение зеленого цвета указывает на неуравно
вешенность личности. С другой стороны дети, предпочитающие зеленый
цвет, обычно более уравновешены, самостоятельны и не проявляют излиш
138
них эмоций, т.е. сознательны в прямом смысле этого слова. В работах по хро
матизму показано, что при нормальных условиях у женщин доминанта со
знания является природно заданной, в частности, как правосознание; тогда
как у мужчин эта доминанта выступает скорее как самосознание, которое
с раннего детства «социализируется» традиционным обществом для элими
нации женственности и эмпатичности («Не плачь, ты же – мужчина» и т.п.),
по-видимому, в целях социальной, эмоциональной и физической поддержки
следующего поколения женщин. Любопытно, как психофизические свойства
зеленого цвета коррелируют с психологическими характеристиками гендер
ного воспитания мужчин: как и мужчина, ‘зеленый’ – ни ‘теплый’, ни ‘холод
ный’, ни ‘активный’, ни ‘пассивный’, в общем, как бы объективирует в себе
эти предикаты крайностей при любых граничных условиях.
Одним из критериев выявления граничных условий является временной:
более 75% общего интервала времени – нормальные и менее 25% экстре
мальные. Разумеется, это мнение опровергается феминистками, весьма нео
боснованно утверждающими, что женщина – личность при любых условиях,
игнорируя тем самым экстремальные условия существования практически
всего исламского мира. Да и социальное соответствие (правосознание) во
всех культурах у женщин выше, чем у мужчин, тогда как у последних выше
"Я-концепция» (самосознание) [Мацумото 2002,178-181].
Рис.1. Цветовой круг
Буквы по периметру – первые буквы имен цвета
Итак, мы видим, что в русской языковой культуре, моделируемой в хрома
тизме цветовым кругом (Рис. 1), имеется три пары предпочтительных цветов.
Причем по существу эти цвета являются дополнительными друг к другу в
каждой паре (то есть при соединении образуют в центре белый и/или серый
цвет). Первая пара – это голубой - красный (осветленный голубой как цвет
139
российского северного неба – затемненный пурпурно-красный калины). Вто
рая пара – это синий - оранжевый. И третья – золотой (блестящий желтый)
- фиолетовато-пурпурный цвет малины. Белый цвет, как уже сказано, отно
сится к этим цветовым парам как связующий их противоречивые смыслы.
Таким образом, можно полагать, что в российском цветовом круге при
сутствуют все цвета, кроме зеленого (ср. с Польшей [Кульпина 2001, 123]), по
скольку отсутствующий пурпурный, вообще говоря, может быть образован
смешением вышеуказанных оттенков. Иначе говоря, зеленый цвет в России
мог бы играть существенную роль дополнения этноцветового круга до цель
ности и гомеостатической целесообразности белого цвета.
Хроматизм проповедует основополагающий принцип относительного
детерминизма, что, по-видимому, не дает оснований для этноцентристской
догматизации человеческих взаимоотношений. Ибо цветовые маркеры яв
ляются не только метаязыком, но и удобной семантической моделью, кото
рая позволяет представить сущность той или иной ментальности на опреде
ленном уровне обобщения, то есть на уровне чувственно-образной логики
подсознания. Можно только предполагать, что каждая культура стремилась
гармонизировать человеческое существование и в процессе становления ка
нонизировала те из цветов, которые отвечали системам духовных ценностей
в межкультурной коммуникации.
Библиография:
Бер У. Что означают цвета. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1997.
Василевич А.П. Этимология цветонаименований как зеркало национально-
культурного сознания. // Наименования цвета в индоевропейских языках: Си
стемный и исторический анализ / Отв. ред. А.П. Василевич. – М.: КомКнига,
2007.
Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. – М., Русские словари, 1997.
Витгенштейн Л. Философские работы. Ч.I. – М.: Гнозис, 1994.
Завьялова М.В. Цветонаименования в литовском языке. // Наименования
цвета... – М.: КомКнига, 2007, с 219.
Кант И. Основы метафизики нравственности. – М.: Мысль, 1994.
Карасик В.И. Концепты-регулятивы. // Язык, сознание, коммуникация, №
30.– М.: МГУ, 2005.
Кульпина В.Г. Лингвистика цвета. – М.: МГУ, 2001.
Матье М.Э. Древнеегипетские мифы. – М.-Л., АН СССР, 1956; она же. Ис
кусство Древнего Египта.– Л.-М., Искусство, 1961.
Мацумото Д. Психология и культура. – СПб: Прайм-еврознак, 2002.
Миронова Л.Н. Семантика цвета в эволюции психики человека // Пробле
ма цвета в психологии. – М., Наука, 1993. С 172-188.
140
Серов Н.В. Хроматизм мифа. – Л.: ВО, 1990; он же. Античный хроматизм.
СПб: Лисс, 1995; он же. Цвет культуры. – СПб: Речь, 2004.
Хейзинга Й. Осень Средневековья. – М., Наука, 1988.
Barbieri M. The organic codes. – Cambridge, UK: CUP, 2004.
Bremond E. L’intelligence de la couleur. – P.: Albin Michel, 2002.
Gericke L., Schone К. Das Phänomen Farbe. – B.: Henschelverlag, 1970.
Heller E. Wie Farben wirken. Farbpsychologie. – Hamburg: Rowohlt V. GmbH,
1999.
Lemoin S., Rousseau P. Perception et abstraction. // L’OEIL, №11, 2003, p.2-6.
Pastoureau M. Dictionnaire des couleurs de notre temps. – P.: Bonneton, 1999.
Wittgenstein L. Remarks on colour. – Berkeley: UCP, 1977.
Grzegorz Ojcewicz
LEW TROCKI O SERGIUSZU JESIENINIE, CZYLI LAUDATIO FUNEBRIS
JAKO ŹRÓDŁO PERFIDNEGO STEREOTYPU
Zgodnie ze starym zwyczajem, o zmarłym wypada mówić tylko dobrze. Ni
estety, gdy w grę wchodzą poważne obawy wewnętrzne, związane z możliwością
usłyszenia oskarżenia o kierowanie zabójstwem człowieka, stereotypy myślowe
gwałtownie ustępują miejsca wyra�nowanym manipulacjom, których skutki odc
zuwa się potem dotkliwie przez dziesięciolecia, a niekiedy nawet jeszcze dłużej.
Uwzględniając obecny stan wiedzy na temat tragicznych wydarzeń grudniowych,
do jakich doszło z 27 na 28 grudnia 1925 roku w leningradzkim hotelu „Angle
terre”, można twierdzić, że Sergiusz Jesienin (1895–1925) padł właśnie o�arą takiej
manipulacji, w której zasadniczą rolę odegrał Lew Trocki, nazywany przez Wik
tora Kuzniecowa „pierwszym gangsterem Rosji” [Кузнецов 1998].
Trocki był także wyśmienitym socjotechnikiem, obdarzonym umiejętnościami
sugestywnego retora. Wykorzystując swoje nadzwyczaj odpowiedzialne stanow
isko w rządzie Stalina, dysponując zarazem rozległymi wpływami i szerokimi
kompetencjami, był postacią opiniotwórczą, a z podawanymi przez niego ocenami
wydarzeń na ogół się nie dyskutowało. Głos Trockiego był głosem partii i rządu.
Żywy Trocki miał zatem ogromną przewagę nad martwym poetą, mógł bowiem
sformułować i przedstawić w mowie okolicznościowej własną wersję grudniowych
wydarzeń i zmienić ich optykę w kierunku dla siebie najdogodniejszym. Dotknięty
141
do żywego i śmiertelnie obrażony na Jesienina za posłużenie się jego biogra�ą
jako prototypem postaci Czekistowa-Lejbmana z poematu Kraj niegodziwców
(1924), zadbał i o to, by dokumenty w sprawie rzekomego samobójstwa poety miały
odpowiednią zawartość merytoryczną, oddalającą jakiekolwiek podejrzenia w sto
sunku do niego jako organizatora zamachu na życie poety.
Jak zatem w subtelnie wyreżyserowanej mowie pogrzebowej, przedstawia Je
sienina Trocki, jak interpretuje to, co się wydarzyło w „Angleterre”? Czy jego słowo
wytrzymuje próbę czasu? Przyjrzyjmy się kolejnym akapitom jego wyra�nowane
go nekrologu, które wiążą się najbardziej z tajemniczą śmiercią poety [Троцкий
1926].
„Straciliśmy Jesienina – zaczyna łkaniem Trocki – takiego cudownego, takiego
świeżego, takiego prawdziwego. I jakże tragicznie żeśmy go stracili! Odszedł sam,
krwią się pożegnawszy z nieokreślonym przyjacielem, – być może, z nami wszyst
kimi. Porażają nas swą łagodnością jego ostatnie wersy! Pożegnał się z życiem
bez krzykliwej obrazy, bez nuty protestu, nie trzasnąwszy drzwiami, lecz po ci
chutku przymknąwszy je ręką, z której sączyła się krew. W tym miejscu poetycki
i człowieczy obraz Jesienina rozbłysnął niezapomnianym pożegnalnym światłem”
[Троцкий 1926; tłum. i podkr. – G.O.].
Zadziwia doprawdy wiedza Trockiego na temat szczegółów kryminalistyc
znych, o których nie będzie się mówić pełnym głosem ani podczas prowadzenia do
chodzenia w sprawie okoliczności śmierci Sergiusza Jesienina, ani nawet później.
Niewykluczone, że detal z zakrwawioną ręką (prawdę powiedziawszy, ze słów
Trockiego nie wynika, lewą czy prawą?) został zaobserwowany przez Trockiego
dzięki nieo�cjalnym fotogra�om samego, być może, Moisieja Nappelbauma.
Trocki zaczął prawie panegirycznie, by z tonacji durowej przejść nagle do tonacji
molowej i zasugerować odbiorcy obecność ciemnych stron w życiorysie poety:
„Jesienin układał ostre pieśni «chuligana» i przydawał niepowtarzalnej, je
sieninowskiej śpiewności łobuzerskim dźwiękom Moskwy karczemnej. Nierzad
ko chełpił się brutalnym gestem, ordynarnym słowem. Lecz pod tym wszystkim
trzepotała szczególna delikatność nieograniczonej, bezbronnej duszy. Na w pół
udawaną szorstkością Jesienin zasłaniał się przed surowym czasem, w jakim się
urodził, – zasłaniał się, lecz nie zdołał zasłonić. Dłużej nie mogę, powiedział 27
grudnia pokonany przez życie poeta, powiedział po cichu i bez żalu... . O na w pół
udawanej szorstkości trzeba powiedzieć dlatego, że Jesienin nie ot tak po prostu
wybierał swoją formę, lecz chłonął ją całym sobą pod wpływem warunków naszego
nie całkiem dobrotliwego, łagodnego czasu. Zasłaniając się maską łobuzerstwa i
składając tej masce wewnętrzną, a zatem, nie przypadkową daninę, Jesienin zawsze,
widocznie, czuł się jakby nie był z tego świata. To nie jest pochwała, ponieważ
właśnie z powodu tej niestądświatowości straciliśmy Jesienina. Ale też i nie wyrzut,
– czy do pomyślenia jest formułowanie wyrzutów w ślad pod adresem najbardziej
142
lirycznego poety, którego nie zdołaliśmy zachować dla siebie?” [Троцкий 1926;
tłum. i podkr. – G.O.].
Trocki zdradził się tutaj po raz pierwszy, wskazując 27 grudnia 1925 r. jako
czas śmierci poety. O�cjalnie bowiem wymienia się dzień 28 grudnia, tj. dzień
odkrycia zwłok, jako datę zakończenia życia przez Sergiusza Jesienina. Trudno
raczej udowodnić, że było to zwykłe przejęzyczenie, albowiem w dalszej części
swego wystąpienia laudator ponownie przywoła tę samą datę, potwierdzając, że ma
wiedzę inną od powszechnej.
Następnie Trocki przenosi ciężar swoich rozważań ku charakterystyce epoki,
podkreślając jej niezwykłą surowość. Mówi o Jesieninie jako o człowieku, który
nie był rewolucjonistą, lecz najintymniejszym lirykiem. Gdyby rzecz cała się
działa gdzie indziej, a nie w popaździernikowej Rosji, sformułowanie Trockiego
nie miałoby większego wydźwięku ideologicznego. Inaczej jednak rzecz się miała
w państwie, ogarniętym – przynajmniej teoretycznie – powszechnym aplauzem
dla komunistycznych dążeń partii i władzy. Postawa rewolucjonisty była ze wszech
miar postawą pożądaną, a ten, kto nie szedł równym krokiem z partią i władzą,
stawał się od razu elementem obcym, wrogiem ludu. Ocenienie Jesienina jako tego,
kto nie był rewolucjonistą, od razu stawiało poetę w niekorzystnym świetle, bliżej
świata zdegenerowanego mieszczaństwa i darmozjadów, wpisywało jego postawę
w stereotyp pasożyta społecznego, stereotyp zgubny i zdecydowanie potępiany
przez „uświadomione” społeczeństwo komunistycznie. Retoryka porewolucyjna
nie była skomplikowana, a demagogię uprawiano z ogromnym powodzeniem. O
wiernych słuchaczy nigdy przecież w Rosji nie było trudno… Rację ma natomiast
Trocki, gdy akcentuje, że „Nasza epoka nie jest liryczna” [Троцкий 1926], lecz się
myli, gdy odpowiada za odbiorcę, że w nieliryczności epoki tkwi główna przyc
zyna tego, dlaczego „samowolnie i tak wcześnie odszedł od nas i od swojej epoki
Sergiusz Jesienin” [Троцкий 1926; tłum. i podkr. – G.O.].
Teraz Trocki ponownie nie będzie łagodny w ocenie twórczej drogi Jesienina i
wskaże na obcość idiolektu poety wobec oczekiwań ideologów komunistycznego
państwa. Napisze, że „Chłopskie tło, dzięki twórczemu darowi przełamane i wy
subtelnione, jest u Jesienina mocne. Lecz w tej mocy chłopskiego tła tkwi przyc
zyna osobistej niemocy Jesienina: ze starego wyrwało go z korzeniami, a w nowym
korzeń się nie przyjął” [Троцкий 1926; tłum. i podkr. – G.O.]. Wielkie miasta i
zagranicę obarczy następnie winą za wypaczenie charakteru poety, preferując przy
okazji dorobek kulturalny Wschodu:
„Miasto go nie wzmocniło, lecz nadwerężyło i pokaleczyło. Wyjazdy do obcych
krajów, po Europie i za ocean nie wyrównały go. Teheran odebrał nieporówny
walnie głębiej, aniżeli Nowy Jork. W Persji liryczna intymność o riazańskich ko
rzeniach znalazła dla siebie więcej wspólnego, niż centrach kulturowych Europy i
Ameryki” [Троцкий 1926; tłum. – G.O.].
143
Po zamanifestowaniu wyższości wartości rosyjskich nad innymi, Trocki
ponownie powraca do kwestii rewolucyjnej postawy Jesienina. Tym razem ak
centuje dwoistość jego podejścia, innego w początkowych miesiącach zrywu
październikowego i innego w latach 20. ubiegłego wieku. Podkreśla istotną
rozbieżność między poetyką lirycznego twórcy a rewolucyjnym żywiołem – jego
publicznością, epickością, katastro�cznością. Dysonans ten był, zdaniem Trock
iego, zasadniczym motorem samobójczego zamachu Jesienina na własne życie: „Z
tego powodu krótkie życie poety zakończyło się katastrofą” [Троцкий 1926; tłum.
i podkr. – G.O.]. Przytaczając następnie niby powszechnie znany stereotyp o no
szeniu przez każdego człowieka wewnątrz siebie sprężyny swego życia, którą samo
życie rozkręca do samego końca, Trocki robi zastrzeżenie na niekorzyść Jesienina,
albowiem dopowiada, że „Twórcza sprężyna Jesienina, rozkręcając się, napotkała
granice epoki i – pękła” [Троцкий 1926; tłum. i podkr. – G.O.].
Sprężynowa metaforyka Trockiego ponownie skierowała uwagę odbiorcy ku
samobójczej wersji wydarzeń w hotelu „Angleterre”. Autor pokrętnego nekro
logu po raz kolejny w nowym akapicie stosuje nieuczciwy wobec Jesienina chwyt
pochwały i ganienia jednocześnie. Wskazuje bowiem, że „U Jesienina jest niemało
drogocennych strof, nasyconych epoką. Nią jest owiana cała jego twórczość.
A jednocześnie Jesienin «nie jest z tego świata». On nie jest poetą rewolucji”
[Троцкий 1926; tłum. i podkr. – G.O.]. Skutki takiej ideologicznej alienacji poety
omówiłem powyżej.
Trocki nie był w stanie wybaczyć poecie deklaratywnej odmowy złożenia w darze
Październikowi jego niezwykłej liry – symbolu niezależności twórczej. Dlatego być
może natrętnie powtarza się metaforyka sprężyny-życia i retoryczna wizja, o której
braku w roku 1925 odważnie powiedział sam autor pośmiertnej laudacji: „Jego liry
czna sprężyna mogłaby się rozwinąć do końca tylko w warunkach harmonicznego,
szczęśliwego, żyjącego z pieśnią na ustach społeczeństwa, gdzie nie walka króluje,
lecz przyjaźń, miłość, delikatne współczucie” [Троцкий 1926; tłum. – G.O.].
Zdanie to jest swego rodzaju kropką nad „i”, tj. nad miejscem i rolą poety w
rewolucji październikowej. Zarysowany obraz postaci Jesienina jako osoby stojącej
obok rewolucji, a nie z nią się całkowicie utożsamiającą, zostanie wkrótce wyko
rzystany przez jego zajadłych wrogów, którzy zorganizują ostra nagonkę na pisarza,
której w historii literatury rosyjskiej nosi miano „jesieninszczyzna” (есенинщина).
Trocki ponownie odstępuje od właściwego przedmiotu swego wystąpienia, tj.
laudacji pośmiertnej, na rzecz zamanifestowania ideologii, albowiem kolejne jego
zdania będą charakteryzować krainę utopijnej, jak się po dziesięcioleciach okaże,
szczęśliwości. Przyjdzie też czas – zdaniem mówcy – na lirykę, symbolizującą ogól
ny dobrobyt i rozkwit osobowości człowieka radzieckiego. To rewolucja, zapewnia
Trocki, „wywalczy dla każdego człowieka prawo nie tylko do chleba, lecz także do
liryki” [Троцкий 1926; tłum. – G.O.].
144
Być może Trocki wierzył w magiczną moc trójki, ponieważ ponownie pode
jmuje temat obcości Jesienina w stosunku do rewolucji. Daje tym samym przeci
wnikom poety mocne narzędzie do walki z nim i jego postawą wobec partii, która
nie realizowała złożonych narodowi obietnic, lecz za pomocą czerwonego ter
roru utrzymywała się przy władzy. Oto dobrze znana diagnoza śmierci Jesienina
według Trockiego: „Poeta zginął dlatego, że nie zbratał się z rewolucją. Lecz w imię
przyszłości ona na zawsze go usynowi” [Троцкий 1926; tłum. i podkr. – G.O.].
Teraz Trocki wykonuje kolejną nieuczciwą woltę i wskazuje na skłonność poety
do zamachu na własne życie od samego początku jego twórczości, utożsamiając
wypowiedź literacką Jesienina z dziennikiem intymnym. Cytując wyselekcjonow
ane wiersze autora Moskwy karczemnej, Trocki sugeruje odbiorcy logikę wydarzeń
związanych z biogra�ą Jesienina, a jego samobójczą śmierć przedstawia jako natu
ralny �nał nagannego trybu życia głębokiego melancholika.
W swojej nienawiści do poety, skrywanej w lukrowanych frazach, Trocki za
chowuje trzeźwość faktogra�czną, która obraca się przeciwko niemu. Wspomina
bowiem po raz drugi, że „Dopiero teraz, po 27 grudnia, możemy wszyscy, słabo
znający lub w ogóle nieznający poety, w pełni ocenić intymną szczerość liryki
Jesienina, gdzie prawie każda linijka została napisana krwią ze zranionych żył”
[Троцкий 1926; tłum. i podkr. – G.O.]. Powtórzmy: Trocki nie posługuje się
o�cjalną datą śmierci zbieżną z chwilą odkrycia zwłok, tj. dniem 28 grudnia 1925,
lecz twierdzi, że do samobójstwa doszło dzień wcześniej. By tak twierdzić, musiał
mieć mocne podstawy.
W nekrologu nadszedł czas na dwuznaczne deklaracje i apele, na wytyczenie
jedynie słusznych interpretacji dorobku Jesienina. Na te słowa czekali od dawna
przeciwnicy Jesienina, zwykli małoduszni ludzie, zawistni o światową popularność
poety, o ubóstwianie przez czytelników, o dostatnie życie, jakie wiódł, o prawdziwy
talent i twórczą niezależność. To oni na czele z Lwem Sosnowskim zadbają wkrótce
o zmianę wizerunku poety, czyniąc zeń życiowego tchórza, element obcy komu
nistycznemu społeczeństwu i deprawujący młodzież. Ale zanim to się stanie, Trocki
w przedostatnim akapicie mowy pożegnalnej będzie nawoływać ideologicznie:
„Niech w uczczeniu pamięci poety nie będzie żadnej apatii i rozluźnienia.
Sprężyna, zamontowana w naszej epoce, jest nieporównywalnie silniejsza od oso
bistej sprężyny, zamontowanej w każdym z nas. Spirala historii rozwinie się do
końca. Nie sprzeciwiać się jej powinno, lecz wspomagać przez świadomy wysiłek
myśli i woli. Będziemy budować przyszłość! Będziemy zdobywać dla każdego i
każdej prawo do chleba i prawo do pieśni” [Троцкий 1926; tłum. i podkr. – G.O.].
I raz jeszcze podkreśli wędrówkę Jesienina pod prąd historii, ostrzeże tych,
którzy zechcieliby sprzeciwić się bolszewickiemu systemowi. „Umarł poeta. Niech
żyje poezja! Runęło do urwiska bezbronne ludzkie dziecię. Wiwat życie twórcze,
do którego do ostatniej chwili wplatał drogocenne nici poezji Sergiusz Jesienin!” –
145
zawoła na koniec Trocki, a jego interpretację grudniowych wydarzeń natychmiast
podchwyci prasa krajowa i leningradzka milicja [Троцкий 1926; tłum. – G.O.]. Dla
Leningradzkiej Milicji Gubernialnej diagnoza Trockiego będzie oznaczać pożądany
sposób zakończenia dochodzenia w sprawie śmierci Sergiusza Jesienina.
Wiemy już, jak sprawę grudniowych wydarzeń w „Angleterre” przedstawił
Lew Trocki, znajdując dla swego punktu widzenia argumenty literackie i pozaliter
ackie zaczerpnięte z życiorysu Sergiusza Jesienina. Poniżej zaś zostanie zaprezen
towana rekonstrukcję okoliczności śmierci poety, która podważa prawdziwość słów
Trockiego i kieruje uwagę czytelnika ku potencjalnemu zleceniodawcy zabójstwa
autora Kraju niegodziwców.
Wydarzenia z 27 na 28 grudnia 1925 roku rozegrały się w trzech etapach: 1) 27
grudnia między godziną 22 a 23 w hotelu „Angleterre”, położonym przy prospekcie
Majorowa 10/24), 2) między godziną 23 a 24 w tajnym areszcie OGPU, położonym
w budynku sąsiadującymz hotelem „Angleterre”, tj. przy prospekcie Majorowa
8/23), 3) ponownie w hotelu „Angleterre” między godziną 24 a 3 następnego już
dnia, czyli 28 grudnia.
Etap pierwszy. Podczas rekonstrukcji zdarzeń przyjęto, że około godziny 22
Sergiusz Jesienin zaplanował spotkanie z Jakowem Blumkinem w ważnej dla niego
sprawie, być może związanej z nielegalnym opuszczeniem Rosji. Jesienin nie wie
jeszcze, że rzeczywistym powodem, dla którego Blumkin chce się z nim spotkać,
jest próba odzyskania telegramu gratulacyjnego, wysłanego swego czasu przez Lwa
Kamieniewa do wielkiego księcia Michaiła. Trocki postanowił zrobić właściwy
użytek z tego, czego się dowiedział na temat telegramu, i kieruje Blumkina z misją
specjalną do Leningradu. Cel misji: odzyskać telegram. Karta przetargowa w roz
mowach z Jesieninem: życie jego pierworodnego syna Jurija.
Jakow Blumkin zjawia się w hotelu, lecz nie sam, a w towarzystwie co na
jmniej dwóch ogiepeuszników, i żąda od Jesienina zwrotu dokumentu. Gdy ten
odmawia, twierdząc, że go po prostu nie ma, oprawca nie wierzy słowom poety,
grozi, że jeśli nie otrzyma telegramu, jego syna spotka śmierć. Mówiąc to, Blum
kin rwie z sadystyczną rozkoszą na kawałki fotogra�ę syna Jesienina. Wówczas
poeta zrozumiał, że sprawa jest przesądzona, a zabójcy nie odstąpią od swego
haniebnego zamiaru. Rozpoczyna się szamotanina i walka na śmierć i życie, której
towarzyszą wyzwiska i hałas. Blumkin postanawia zabrać poetę do tajnego aresztu
na przesłuchanie. Odurza eterem etylowym Jesienina, po czym, pozbawionego
przytomności, oprawcy zawijają w leżącą na łóżku kapę i transportują ciało pi
wnicznym przejściem do tajnego aresztu OGPU.
Etap drugi. W tajnym areszcie OGPU około godziny 23 oprawcy polewają Je
sienina intensywnie zimną wodą, by poeta szybciej odzyskał przytomność. Blum
kin czeka jeszcze na powrót ostatniego członka zespołu, Nikołaja Leontjewa, który
plądrował apartament Jesienina w poszukiwaniu dokumentu. Gdy ten wraca i
146
oświadcza, że niczego nie znalazł, rozpoczyna się bestialskie przesłuchanie i tor
turowanie Jesienina.
Kilkakrotne próby podtapiania poety ostatecznie się nie powodzą i Blumkin
poleca zadusić Jesienina lub sam przechodzi do jego duszenia. Silna �zycznie o�
ara próbuje się rozpaczliwie bronić, ale jej opór jest coraz mniejszy, oprawcy mają
też przewagę liczebną. Mimo to poeta szarpie się gwałtownie, rzuca całym ciałem,
kopie nogami, krzyczy z bólu. Napastnicy powalają Jesienina na brudną podłogę.
Kopią go zapamiętale butami z dwóch stron po tułowiu i po rękach, którymi po
eta próbuje dramatycznie zasłaniać ciało. Jeden z atakujących uderza leżącego na
podłodze Jesienina butem w twarz: czub tra�a dokładnie w lewe oko i powoduje
natychmiast jego trwałe uszkodzenie.
W czasie, gdy dwóch oprawców przytrzymuje Jesienina siłą, zabójca-Blumkin
bierze sznur, podchodzi od tyłu i zarzuca pętlę. Pierwsza próba podduszenia nie
daje oczekiwanego efektu. Pętla nie jest jeszcze dostatecznie mocno zaciśnięta.
Jesieninowi udaje się uwolnić na chwilę prawą rękę, chwycić sznur i odciągnąć
go na bezpieczną odległość. Tymczasem Leontjew wyciąga z kieszeni rewolwer
Nagant, chwyta go za lufę i jak młotkiem mocno uderza Jesienina kolbą w prawe
przedramię, by zmusić go do wypuszczenia ze śmiertelnego ucisku sznura.
Na skutek zadawanych z siłą urazów i powstających wskutek tego obrażeń
głowy, Jesienin powoli słabnie, kat zaś wciąż zadaje kolejne ciosy, a zabójca-Blum
kin przytrzymuje poetę i zaciska pętlę. Sytuacja jest już krytyczna: po co najmniej
czwartym uderzeniu, które tra�a w prawą gałkę oczną, Leontjew przestaje uderzać
na wyraźne polecenie Blumkina, który czuje, że Jesienin przestał stawiać opór.
Jesienin jest już nieprzytomny, lecz w kurczowym ucisku nie wypuszcza sznu
ra. Prawa ręka wraz z dłonią są mocno zgięte i w takiej pozycji tężeją. Zabójca
rutynowo zaciska jeszcze raz pętlę, by się upewnić, że o�ara na pewno nie żyje.
Następnie Blumkin zwalnia ucisk, a zwiotczałe ciało osuwa się natychmiast wprost
na podłogę. Blumkin w skrajnym podnieceniu wyrywa z rąk Leontjewa rewolwer-
młotek, podchodzi do denata z jego prawej strony, celuje i strzela do Jesienina z
bliskiej odległości. Kula przeszywa czaszkę denata w okolicy prawego oczodołu
nieco poniżej łuku brwiowego. Kolejny strzał pada w okolicę skroniową dolną,
zaledwie kilka centymetrów od prawego ucha. Mogło być i tak, że Blumkin polecił
swoim pomocnikom, aby przewrócili zwłoki i ułożyli je na lewym boku, po czym
dał rewolwer Leontjewowi i kazał wykonać drugi strzał. Leontjew, nachyliwszy
się nieznacznie nad zwłokami, z zimną krwią strzela z bliskiej odległości w dolną
skroniową część czaszki nad prawym uchem, po czym chowa rewolwer z pow
rotem do kieszeni płaszcza.
Jeszcze przed północą 27 grudnia 1925 r. Blumkin informuje telefonicznie Lwa
Trockiego o całej sytuacji, o tym przede wszystkim, że Jesienin nie żyje i że nie
znaleziono dokumentu. Zleceniodawca jest cyniczny i każe radzić sobie samemu.
147
Los poety nie ma dla niego znaczenia: liczy się tylko nieodnaleziony dokument.
Oprawcy muszą się spieszyć, dlatego Blumkin w myślach już pozoruje śmierć Je
sienina przez samobójczy strzał w prawą skroń. Zabójcy zawijają zmaltretowane
zwłoki Jesienina w tę samą kapę, w której przynieśli poetę,i tajnym przejściem
przedostają się ponownie do hotelu, a następnie do apartamentu pisarza.
Etap trzeci. Zabójcy powracają do hotelu. Jest już po północy. Otwierają aparta
ment Jesienina oryginalnym kluczem. Zapalają światło. Rozwijają kapę i wyrzucają
na podłogę zmaltretowane zwłoki poety. Blumkin i jego ludzie przystępują w
pośpiechu do upozorowania samobójstwa: najpierw wybierają wariant ze strzałem
w prawą skroń, następnie – z powodu stężenia ciała, które nie poddawało się nawet
przełamaniu siłowemu – przez powieszenie na rurze centralnego ogrzewania. Po
długich zmaganiach ciało poety w końcu zawisło. Czynności związane z upo
zorowaniem samobójstwa i doprowadzeniem pokoju hotelowego do wyglądu
wskazującego na samobójstwo, zajmuje oprawcom około 2–3 godzin. Nad ranem
oprawcy opuszczają apartament.
Rankiem 28 grudnia 1925 r. niedługo po godzinie 10 żona Gieorgija Ustinowa,
Jelizawieta, usiłuje dostać się do pokoju poety, by wziąć od niego samowar pozo
stawiony poprzedniego dnia. Anna Jakowlewa Rubinsztejn vel Anna Jakowlewa
Ustinowa vel Jelizawieta Ustinowa, właścicielka jednej z leningradzkich pralni
i sekretarz odpowiedzialny pisma „Красная газета” w jednej osobie miała od
dawna kontakty z policją polityczną. Dlatego łatwo zrozumieć, dlaczego właśnie
leningradzka gazeta „Красная газета”, w której piastowała ważne stanowisko
Rubinsztejn, jako pierwsza w kraju opublikowała informację o samobójstwie Ser
giusza Jesienina, nie czekając ani na ekspertyzę medyka sądowego, ani o�cjalny
wynik dochodzenia i śledztwa. Niewykluczone, że Rubinsztejn musiała wiedzieć,
podobnie, jak Lew Trocki, o zgonie poety już 27 grudnia przed północą, by zdążyć
zredagować komunikat i przesłać go do redakcji, przygotowującej popołudniowe
wydanie gazety 28 grudnia 1925 r.
W hotelu zjawia się Wolf Erlich. Przez chwilę jeszcze razem z Ustinową
pukajądo apartamentu, lecz lokator nie odpowiada. Zaniepokojeni udają się do
komendanta-administratora hotelu, Wasilija Nazarowa, który otwiera pokój. Około
godziny 10.30 zostaje odkryte ciało denata. Po zakończeniu czynności służbowych
na miejscu zdarzenia przed godziną 16 zwłoki Sergiusza Jesienina milicjant odwozi
prosektorium Szpitala Obuchowskiego w celu przeprowadzenia sekcji zwłok.
Taki oto jest najprawdopodobniej łańcuch tragicznych wydarzeń grudnio
wych. Różni się on znacznie od wersji przedstawionej przez Lwa Trockiego. Z
historycznej mgły wyłaniają się nie tylko inne przyczyny nagłego zgonu wielk
iego poety, lecz także coraz wyraźniejsze sylwetki zleceniodawcy oraz wykonaw
ców ohydnej zbrodni. Jak widać, demontowanie historyczno-biogra�cznego ste
reotypu przebiega niekiedy nietradycyjnymi, a przy tym dość skomplikowanymi
148
ścieżkami, odwzorowującymi żmudną pracę ekspertów w dziedzinie krymi
nalistyki, biegłych medycyny sądowej czy literaturoznawców. Nie są to na pewno
ścieżki czysto językoznawcze lub czysto socjolingwistyczne, lecz z nimi wyraźnie
korespondujące. Za pomocą wspólnego narzędzia, jakim jest słowo, wery�katorzy
prawdy są w stanie odsłonić historyczne kłamstwo i per�dny stereotyp zastąpić
innym, tym razem – szlachetnym, wpisującym się w pełni w wyobrażenie o ponad
czasowej wartości, czyli w stereotyp o śmierci męczeńskiej.
Bibliography:
1. Браун Н., Есенин, казненный дегенератами, „Новый Петербургъ” 2006,
№ 14(778), 13 апреля.
2. Есеин. Жизнь, личность, творчество. Сборник литературно-
художественной секции центрального дома работников просвещения, под
ред. Е. Ф. Никитиной Москва 1926, с. 93–97;
www.wsws.org/ru/2001/apr2001/trot-a03.shtml
3. Кузнецов В., 1998, Тайна гибели Есенина;
http://esenin.niv.ru/esenin/smert/tajna-gibeli/tajna.htm.
3. Лукницкая В., Перед тобой земля; Ленинград 1988; http://ruslib.com/
CULTURE/LITSTUDY/LUKNICKAYA/luknickij.txt.
4. Меттьюз Л., Трагедия в «Англетере»;
http://www.zavtra.ru/cgi//veil//data/denlit/052/82.html.
5. Сидорина Н., Златоглавый (тайны жизни и гибели Сергея Есенина),
Калининград 2005.
6. Троцкий Л., Памяти Сергея Есенина, „Правда” 1926 (3244), № 15, 19
января.
7. Хлысталов Э., 13 уголовных дел Сергея Есенина Москва 2006.
8. Jendroszczyk P., Jesienin padł o�arą oprawców Stalina, „Rzeczpospolita”
1997, nr 212, s. 29.
9. Watała E., Woroszylski W., Życie Sergiusza Jesienina, Warszawa 1983.
149
Галина Боева
ТРАНСФОРМАЦИИ ФЕНОМЕНА СТАЛКЕРСТВА
В ПОСТСОВЕТСКОМ КУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ
Я как-то задался вопросом – почему игра стала та
кой популярной и играбельной в Украине и в постсо
ветских республиках? Оказалось, все очень просто:
если вы захотите увидеть «Зону» - выгляньте в окно…
и вы увидите похожую промзону, до боли знакомые
трансформаторные будки, ржавые башенные краны,
до боли знакомые пейзажи припятских развалин…
(реплика участника Интернет-форума)
При исследовании любого субкультурного феномена приходится сталки
ваться сразу с несколькими теоретическими сложностями. Первая заключает
ся в том, что субкультуры «легко поддаются описанию, но их классификация и
типологизация затруднены многообразием несводимых в систему признаков»
[1]. Вторая проблема связана с различными интерпретациями взаимоотноше
ний культуры и субкультур. Так, один из расхожих стереотипов заключается
в их противопоставлении. На самом деле отношения культуры и субкультур
намного сложнее. Согласно одной точке зрения, культура – это синоним «мно
жества всех существующих субкультур», субкультура же – синоним «одного
из возможных культурных выборов». Иначе считают те, кто видит в субкуль
турах реализацию культуры, понимаемой как их символическое ядро [2]. На
конец, третья сложность заключается в том, что в современной культурной
ситуации непросто разграничить субкультуры и «массовую культуру». Все
перечисленные проблемы встают при обращении к субкультуре сталкеров.
Этимология и генезис
Интернет-пространство – особенно блогосфера – наводнено рассуждени
ями о «сталкерах», «сталкерстве», «сталкинге», «сталкер-готах». В послед
ние годы тысячи пользователей и десятки сообществ включили эти слова в
круг своих приоритетных интересов. Появились специальные «сталкерские»
сайты. «Сталкер» - чрезвычайно популярный ник (Интернет-псевдоним) [3].
Stalk в переводе с английского означает «подкрадывание»; to stalk – «под
крадываться», «идти крадучись»; соответственно, stalker – «тихий, осторож
ный преследователь, охотник». Интересно, что в англо-русских словарях со
ветской формации глагол, разумеется, есть, а отглагольного существитель
ного, заканчивающегося функциональным –er, нет. Похоже, что слово stalker
как «крадущийся», «преследователь» всё-таки существовало в английском,
150
хотя и не было достаточно частотным: достаточно вспомнить кепку Шерлока
Холмса с двумя козырьками – она называется «deerstalker´s hat», т.е. в бук
вальном переводе - «шапка для выслеживания оленей». В подтверждение до
гадки находим в оксфордском словаре: «stalker – 1. a person who follows and
watches another person over a long period of time in a way that is annoying or
frightening; 2. a person who follows an animal quietly and slowly, especially in or
der to kill or capture it». Если в одном значении получается «ловец животных»,
то в другом вообще вырисовывается малосимпатичный образ маньяка.
Английское значение слова кое-что прояснило, но нужно ещё проследить,
в шлейфе каких значений оно появилось на русской почве и укоренилось в
социокультурном дискурсе. А здесь сомнений не возникает: русский вариант
слова - неологизм братьев Стругацких, перекочевавший из их повести «Пик
ник на обочине» (1972) в написанный ими же сценарий для одноименного
фильма А.А. Тарковского (1979). Причём авторство Стругацких не обеспечи
вает единство значений слова и объёма понятия в книге и в фильме.
Общеизвестно, что Стругацкие написали с десяток сценариев, из которых
только последний, превративший, по сути, криминального профи в юродиво
го, устроил режиссёра. Если первый вариант сценария, «Машина желаний»,
действительно представлял собой киноадаптацию книги, то заключитель
ный имел с нею очень мало общего – как в интерпретации темы, так и в кон
кретном воплощении образов сталкера и Зоны. Если в повести речь идёт о
сталкерстве как о криминальной профессиональной спецификации, наподо
бие «домушника» или «медвежатника» (главный герой Рэдрик Шухарт за
нимается опасным и незаконным промыслом - поиском и выносом из Зоны
так называемого «хабара» - артефактов неземного происхождения), то у Тар
ковского сталкер - не имеющий никаких меркантильных расчётов проводник
для ищущих счастья, «гид» по мистической Зоне.
Интересно, что предыстория слова «сталкер» у Стругацких тоже имеет ли
тературные источники и восходит к английскому неоромантику Р.Киплингу
(1865-1936), чья повесть «Сталки и компания» («Stalky & Co», (1899)), по вос
поминаниям Б.Стругацкого, полюбилась обоим, а его брата даже вдохновила
на перевод [4. с. 207]. Попутно Б.Стругацкий отмечает, что, в соответствии с
английским произношением слова, правильнее было бы говорить «стокер».
Так что вполне возможно, будь братья-соавторы более педантичными в по
ходе к номинациям, мы имели бы совсем другое слово. Кстати, в черновиках
у них вообще фигурируют словечки «старатель» и «траппер» - «сталкер» вы
плыл сам собой уже на конечном этапе работы и поразил авторов «точно
стью, звонкостью и ёмкостью».
Успех неологизма, перешагнувшего рамки книги, Стругацкие справед
ливо связывают с успехом культового в среде российской интеллигенции
151
фильма Тарковского, переосмыслившего первоначальный объём лексическо
го значения слова. Если пользоваться устоявшейся киноведческой термино
логией, то фильм снят «по мотивам повести» – в современных же терминах
киноиндустрии уместно было бы назвать фильм полноценным сиквелом к
книге. Сталкер Тарковского в исполнении А.Кайдановского, имеющего в
отечественном кинематографе репутацию интеллектуального актёра, окон
чательно положил конец ассоциациям сталкерства только с «хабаром» и на
живой и перевёл разговор в интеллектуально-метафизический регистр.
Интересно, что для К. Кастанеды (1935(?)-1998) сталкинг – неотъемле
мая составляющая «пути воина», духовная практика «преследования себя».
Сталкер у Кастанеды - термин для обозначения человека, умеющего находить
наилучший выход из любой ситуации. Безусловно, мистически-духовные
обертоны кастанедовского сталкинга на «пути воина» родственны практи
ке сталкерства у Тарковского. Между сталкерами кастанедовской литерату
ры и сталкерами постапокалипсиса есть глубокая связь: человек, посвятив
ший
жизнь изучению и развитию своих возможностей, имеет наибольшие
шансы выжить в нестабильном и опасном мире.
Из книги в жизнь: Чернобыль и современные сталкерские практики
Едва книга Стругацких и фильм Тарковского успели внедриться в созна
ние отечественного читателя-зрителя в качестве культовых явлений культу
ры, как в 1986 г. разразилась Чернобыльская катастрофа, востребовавшая и
слово, и явление. Фантастический сюжет братьев Стругацких воплотился в
реальные апокалиптические пейзажи – сталкерами стали называть неболь
шую группу ученых и исследователей, рискнувших пробраться в саркофаг
четвёртого энергоблока ЧАЭС для выяснения причин аварии и ликвидации
ее последствий. Позже так называли уже всех исследователей Чернобыльской
Зоны Отчуждения.
Когда термин приобрел смысл «проводник, ориентирующийся в различ
ных запретных и малоизвестных местах и территориях», он, в сущности,
распространился на целый ряд похожих явлений, которые существовали в
то время в советском пространстве, в частности, на различные практики ин
дустриального туризма. Подобное отсутствие границ между явлениями и
путаницу в определениях можно объяснить информационным дефицитом
внутри советского культурного пространства. Сталкерство, которое, кстати,
ни в качестве заработка, ни в качестве метафизической практики не предпо
лагает массовости, не вылилось в консолидированное движение, а приобрело
характер множественных локальных практик одиночек.
Все сильно изменилось с появлением Интернета, позволившего свобод
но обмениваться информацией, объединяться и организовывать совместные
поездки на труднодоступные и далекие объекты. Более того, постсоветское
152
культурное пространство включилось в общемировое, где к тому времени
уже существовало множество журналов, книг, документальных фильмов и
телевизионных передач на тему городских и индустриальных исследований.
Эстетика индустриального пейзажа находила воплощение и в массовом кино
(триллеры, фильмы-катастрофы), и в «авторском» (урбанистические пейза
жи Западного Берлина в фильме В.Вендерса «Небо над Берлином» (1987)).
Так история сталкерства сомкнулась с историей индустриального туризма,
под которым понимают исследование территорий, зданий производственно
го или специального назначения - вообще любых заброшенных сооружений.
Причём исключительно с целью получения эстетического удовольствия или
удовлетворения исследовательского интереса.
Второе явление, с которым сомкнулось сталкерство, - движение «Следо
пытов» и «Черных Следопытов» (другое название – «Черные Копатели»), спе
циализировавшихся на объектах Второй мировой войны. Первые были исто
риками и исследователями, вторые - классическими «хабарщиками». Позже
часть «Черных Следопытов» расширила круг своих интересов и стала рабо
тать преимущественно на военных объектах, как заброшенных, так и дей
ствующих, дав начало и новой специальности, и новому хобби. В русле стре
мительной американизации русского языка «копательство» превратилось в
«диггерство» (от англ. «digger» – «копатель»), и оказалось, что – вследствие
близости интересов и принципов работы - разграничить диггерство и стал
керство зачастую невозможно. Суть диггерства заключается в исследовании
подземных сооружений, канализационных коллекторов, заброшенных стан
ций метро в познавательных или развлекательных целях. Если вести речь о
современных исследователях промзоны, то их вообще корректнее называть
дигг-сталкерами, так как при исследовании наземных объектов техногена ча
сто приходится заниматься и классическим диггом.
Итак, сталкерство совершило новый смысловой вираж: бывшее когда-то
жаргонным определение «копательства», «диггерство» пополнило спектр
значений слова «сталкер» и стало его частным случаем.
«Субкультурный шлейф»
Дезинтеграция, характерная для культурной ситуации в постсоветском
пространстве, привела к появлению большого количества субкультур, мно
гие из которых - преимущественно молодёжные - в своём оформлении сори
ентировались на сталкерство. Возможно, одной из причин расцвета феномена
сталкерства в новом, субкультурном обличье стало то, что практика сталкер
ства, как и субкультурное самоопределение, предполагает, с одной стороны,
«выпадение из толпы», с другой – массовый характер этих «выпадений». В
Интернете находим целый сайт, на котором можно вступить в Лигу сталке
ров [5]; в Москве зарегестрирована Лига «ушельцев» [6]. Кстати, по одной
153
из социологических классификаций молодёжь, практикующая сталкинг, дей
ствительно называется «ушельцами», наряду с «космонавтами», «бумерами»
и «растиньяками» [7].
Ещё одной причиной актуализации сталкерства в субкультурном самоо
пределении, безусловно, стал «постиндустриальный синдром». В симбиозе с
эстетикой «готов», представителей другой молодёжной субкультуры, сфор
мировалось такое явление, как «сталкер-готство». Один из его идеологов,
солист группы «Отто-Дикс» М.Драу, определяет эту субкультуру «детей
глобальной катастрофы» как «смесь индустриального "следопытства", ки
берпанковской эстетики и готической энтропии» и связывает её появление с
такими явлениями, как «киберпанк, ЕВМ и индастриел».
В силу того что молодёжные субкультуры очень сложно поддаются типо
логизации и разграничению и имеют много пересечений, образы и понятия
«сталкинга» интенсивно живут и развиваются в недрах различных молодёж
ных субкультур. Что касается сталкер-готов, то, несмотря на обилие однои
мённых сайтов и рассуждений в блогах, дать определение этому субкультур
ному явлению довольно сложно. Самое внятное из приведённых самоописа
ний и дефиниций сводится к тому, что внутри сталкер-готской субкультуры
выделяются «маги» и собственно «сталкеры». Представители магического
направления больше сосредоточены на изучении оккультных практик, посе
щении мест древних капищ и аномальных зон, а также, как правило, считают
себя обладателями уникальных способностей. «Чистопородные» сталкеры в
основном стремятся к посещению промышленных объектов.
Итак, для нашего «расследования» важно отметить, что «на стыке» готи
ческого мироощущения и сталкерской практики рождается новое определе
ние феномена «сталкер»: «человек, отрёкшийся от цивилизации и живущий в
"мёртвом" (заброшенном) городе».
Примечательно, что на уровне практических навыков сталкинг смыкается
с целым рядом субкультур, требующих от их адептов выносливости, трени
рованности, собранности, умения ориентироваться на местности, в частно
сти, с субкультурой трейсеров, преодолевающих препятствия в городском
пространстве (паркур).
Шагнув из сферы культуры в сферу субкультуры, сталкерство продолжает
экспансию: в 2007 году выходит компьютерная игра «S.T.A.L.K.E.R.: Shadow
of Chernobyl», использующая идеи книги Стругацких и фильма Тарковского,
а в 2008 году - вторая компьютерная игра этой серии «S.T.A.L.K.E.R.: Clear
Sky», приквел предыдущей игры. Примечательно, что обе игры - компью
терный проект украинской компании GSC Game World, а последняя версия
игры вообще с пугающей схожестью моделирует территорию Чернобыльской
зоны. Зона порождает артефакт?
154
Кстати, апробация второй компьютерной игры проходила в виде «роле
вой» игры (ещё одно доказательство того, как «тесен мир» субкультур). Все
события игры были воссозданы компанией GSC при участии ТМ «Милита
рист» на территории армейского полигона Киевского военного округа, и в
ходе её испытывалось новое украинское серийное оружие. Похоже, это ме
роприятие по переводу сталкерства из режима «он-лайн» в режим «оф-лайн»
стирает грань между компьютерной игрой и «ролевыми» субкультурами.
Добавим, что на Украине, в Горловке, существует сталкерская по своему
духу группа «Свобода», исследующая закрытые заводы, бомбоубежища, за
брошенные пионерские лагеря, катакомбы, теплоцентрали, трансформатор
ные подстанции. Для тренировки организаторы придумали всякие игры, на
пример, «Захват артефактов». Группа планирует выпустить фильм о своих
рейдах и походах и совершить экскурсию в Чернобыль. По мнению членов
группы, эта поездка даст им вдохновение и позволит лучше уяснить идею
сталкерства. Выходит, сталкерство начинает претендовать на статус идеоло
гии?
Что касается Чернобыльской зоны отчуждения, то она давно преврати
лась то ли в центр туризма для ценителей «мёртвых городов», то ли в место
своеобразного сталкерского паломничества. У алматинских сталкеров тоже
есть свои «святые места»: Капчагай, окрестности Семипалатинска…
Массовая культура
В последние годы сталкерство мощно заявляет о себе и в массовой лите
ратуре: на основе компьютерной игры большими тиражами выходят книги из
серии «S.T.A.L.K.E.R.». Достаточно привести аннотацию одной из книг этой
серии [8], чтобы понять, откуда родом замысел: «В начале XXI века вокруг
Чернобыльской атомной станции образовалась загадочная аномальная Зона,
и многие любители легкой наживы слетелись сюда в надежде разыскать ред
костные артефакты, стоящие огромных денег. Но очень скоро стало ясно, что
вернуться отсюда удастся далеко не всем... У сталкера Штыря был собствен
ный план обогащения. Он не собирался прорываться через радиоактивные
территории и смертоносные ловушки к таинственному Монолиту, исполняю
щему желания, не собирался сражаться с мародерами и свирепыми мутанта
ми - он просто хотел ограбить и убить живущего на болоте Доктора, челове
ка, который бескорыстно лечил раненых сталкеров. Штырь не знал, что тем
самым бросает вызов не только сталкерскому братству, но и всей Зоне…».
Похоже, Б.Стругацкий имеет право отстаивать свои авторские права.
Бестселлерами отечественного книжного рынка стали романы Дмитрия
Глуховского «Метро 2033» (2005) «Метро 2033. Предыстория» (2009), в кото
рых сталкеры - своеобразный спецназ постапокалиптического мира.
Да, сталкеры прочно прописались в постапокалиптической фантасти
ке - и в литературе, и в киноматографе. По мотивам компьютерной игры
155
«S.T.A.L.K.E.R.» не только пишутся книги - снимаются фильмы в жанрах
«фантастика» и «треш». Когда режиссёр фантастического боевика «Козырь»
(2009) Ю.Круглов рассказывает содержание своего фильма, сомнений в ис
точниках его вдохновения тоже не возникает: «…история о сталкере-новичке
по кличке Козырь. По рекомендации случайного знакомого он получает за
дание от торговца Хога и отправляется в Зону. Но оттуда не так легко вер
нуться…».
В 2010 г. ожидается выпуск кинокомпанией Сolumbia Pictures в про
кат крупнобюджетной экранизации повести Стругацких «Пикник на обо
чине» под названием «После посещения» («After the Visitation»). Режиссёр
Д.Якобсон характеризует свой фильм как «криминально-мистическую дра
му, сохранившую философию книги и дух таинственности» [9].
Итоги
Сталкерство в постсоветском пространстве - крайне сложное социокуль
турное явление: восходя сразу к нескольким источникам, оно даёт столь же
разветвлённое «потомство» и заявляет о себе сразу во многих практиках, как
субкультурных, так и «массовых». Похоже, мы действительно имеем дело с
новой культурной ситуацией, когда мультикультурное общество, базирую
щееся на «новом трайбализме», переосмыслило традиционные контротноше
ния субкультур и массовой культуры. Последняя, превратившись в своего
рода производственный конвейер субкультур, демонстрирует не «восстание
масс» (Ортега-и-Гассет), а «восстание меньшинств». Если при исследовании
феномена сталкерства в диахронном аспекте вполне отчётливо обнаружива
ется некая линейная преемственность в отношениях культуры, субкультур
и «массовой культуры», то в синхронном аспекте всё оказывается сложнее.
Культурная дезинтеграция и мультикультурность привели к сосуществова
нию и взаимопроникновению различных культурных пластов, и примером
этих новых причудливых взаимоотношений является сталкерство.
Перспективы
Прогнозируя будущее сталкерства, сталкиваешься с двумя полярными
прогнозами. Один из них связан с апокалиптическими пророчествами зашед
шей в тупик техногенной цивилизации и чреват расширением сталкерского
движения. Прямо противоположно мнение тех, кто профессионально занима
ется делами молодёжи. Так, В.Гущин, начальник отдела анализа молодежных
субкультур Городского центра профилактики безнадзорности и наркозависи
мости подростков «Контакт», считает, что в России с наступлением кризиса
могут перестать существовать «миролюбивые» субкультуры. «Появление
несколько лет назад и бурный рост субкультуры эмо в России говорили о
том, что в нашем обществе наступила эпоха стабилизации, - рассуждает он. -
Любая неагрессивная культура появляется только в период стабилизации, а в
156
период кризисов доминируют агрессивные молодежные субкультуры. Вот и
у нас в стране во время экономического кризиса 1990-х процветали агрессив
ные субкультуры, в основном панки, а также скинхеды. А потом появились
неагрессивные субкультуры готов и эмо» [10]. Логично поместить в этот ряд
и сталкеров, так как трудно вообразить менее агрессивную и самодостаточ
ную субкультуру.
Похоже, сталкерство продолжит свою эволюцию во времени и социо
культурном пространстве – остаётся следить за его метаморфозами. А ведь
когда-то один из героев повести Стругацких, действие в которой происходит
в вымышленном городке Хармонте то ли в Канаде, то ли в Австралии, меч
тал: «В России вот о сталкерах ничего и не слыхивали. Там вокруг Зон дей
ствительно стальной барьер… В Россию податься, что ли? [11. с.210]».
Библиография:
Луков В.А. Молодёжные субкультуры в современной России [Элек
тронный ресурс] // ПСИ-ФАКТОР» - Центр практической психологии:
сайт]. – [Б.м.], 2001-2008. – URL: http://psyfactor.org/lib/subkult.htm.
Соколов М. Субкультурное измерение социальных движений // www.
ecsocman.edu.ru.
В статье использованы сведения из Свободной энциклопедии (http: //
ru.wikipedia.org/wiki), а также данные мониторинга по различным Интернет-
сайтам.
Стругацкий Б. Комментарий к пройденному / Сост. И.
Стогова. - СПб.:
Амфора, 2003.
stalker-grin.livejournal.com/tag/сталкеры.
http://www.kulichki.com/tolkien/textrus.html (см. «Архивы Минас-
Тирита», «Игры и коны»).
Марченков А.А. Правозащитный карасс в ювенильном мор: эссе о моло
дежных практиках, близких идеологии прав и достоинства человека // www.
pgpalata.ru/reshr/alm/01-04-04.shtml.
А.Калугин. Дом на болоте. М.: Эксмо, 2007.
ru.wikipedia.org/wiki/Пикник_на_обочине.
www.gazeta.spb.ru.
Стругацкий А., Стругацкий Б. Пикник на обочине // Стругацкий А.,
Стругацкий Б. Отель «У Погибшего Альпиниста», Пикник на обочине: По
вести. - М.: Юрид. лит., 1989.
157
Елизавета Которова
КОГНИТИВНЫЕ МОДЕЛИ В РУССКОЙ И НЕМЕЦКОЙ КУЛЬТУРАХ
(СКРИПТ [ПОЕЗДКА НА ПОЕЗДЕ])
Информация о мире, извлекаемая из опыта, хранится в памяти человека
не в хаотическом беспорядке, а в виде разного рода связанных конструкций,
именуемых концептами, фреймами, сценариями. Наиболее общим поняти
ем, характеризующим когнитивные структуры в целом, является понятие
схемы (или модели). Оно было введено в научный обиход еще в 1932 году
Ф. Бартлеттом в рамках его психологической теории памяти [Bartlett 1932],
под схемой ученый понимал некие структурированные области знания, хра
нящиеся в долговременной памяти человека. Предполагалось, что процес
сы мышления управляемы, и определенное влияние на них оказывают уже
сложившиеся, существующие ментальные структуры в сознании индивида.
Этим теория Бартлетта принципиально отличалась от чисто ассоциативных
моделей функционирования памяти, предлагавшихся в то время бихевио
ристами [Schwarz 19961, 91]. Когнитивная лингвистика настоящего времени
уточнила и развила понятие когнитивной схемы, предложенное Бартлеттом,
были выделены определенные разновидности ментальных структур, такие,
как концепты, фреймы, сценарии, гештальты и другие.
Когнитивные структуры, связанные с вероятностными знаниями об опре
деленной стандартной последовательности событий, обусловленной некой
рекуррентной ситуацией, называют сценарным фреймом, или сценарием.
Такого рода когнитивные образования характеризуются высокой степенью
конвенциональности, часто имеют полностью или частично ритауализован
ную природу, например, различного рода обряды или церемонии. К кругу
ситуаций, разворачивающихся во времени на основе сценарных фреймов,
относятся также и повседневные последовательности событий, такие, как
посещение врача, магазина, поездка в транспорте и т.п. Ментальное содер
жание большинства сценариев является в значительной степени культурно
обусловленным и формируется в течение длительного времени жизни в опре
деленном обществе. Владение ими «позволяет понимать не только реальную
или описываемую ситуацию, но и детальный план поведения (в том числе
вербального – комментарий мой, Е.К.), предписываемого в этой ситуации»
[Демьянков 1994, 17]. По своей структуре сценарий, как и фрейм, состоит из
вершины (темы), то есть макропропозиции, и слотов, или терминалов, запол
няемых пропозициями.
Одним из распространенных сценарных фреймов в современной культуре
является скрипт с темой «Поездка на поезде». Данная макропропозиция носит
158
динамический характер, разворачивается во времени и включает несколько
субсценариев, или терминалов, условно можно выделить три важнейших: 1.
Покупка билета на поезд. 2. Посадка в поезд на вокзале. 3. Поездка в вагоне
поезда. Поскольку данный сценарий достаточно длительный, его действие
разворачивается в нескольких местах, условно называемых «декорациями»,
и в действии, наряду с основным действующим лицом – человеком, собствен
но совершающим путешествие, участвуют и другие лица. Основные компо
ненты скрипта отражены ниже (см. табл.1).
Таблица 1
Основные компоненты скрипта
[ПОЕЗДКА НА ПОЕЗДЕ]:
«Декорации»
(место действия)
Роли
Терминалы
(субсценарии)
Туристическое
Вокзал
Вагон поезда
Пассажир П
Агент турбюро А
Кассир К
Проводник
(служащий ж/д) С
1. Покупка билета на поезд
2. Посадка в поезд на
вокзале
3. Поездка в вагоне поезда
Необходимой пресуппозицией данного скрипта является тот факт, что
некто NN намеревается совершить путешествие, то есть стать пассажиром.
Развертывание сценария было отражено в определенной схеме, представ
ленной в таблице 2. При составлении схемы мы опирались на известную мо
дель [ПОСЕЩЕНИЕ РЕСТОРАНА], описанную Р. Шанком и Р. Абельсоном.
В общем сценарии выделяются три части согласно трем субсценариям,
обозначенным в таблице. В каждой из частей действие может развиваться
несколькими путями, что и обозначено соответствующими стрелками. В
соответствии с этим в развитии сценарии могут принимать (или не прини
мать) участие разные действующие лица. Так, например, Пассажир может
приобрести билет для поездки в поезде, находясь у себя дома (или находясь
на работе) с помощью Интернета, либо же в туристическом агентстве, либо
же непосредственно в кассе вокзала. Возможны, конечно, и другие вариан
ты, например, для Пассажира билет приобретает жена (или секретарь), или
же пассажир едет вообще без билета, но мы здесь рассматриваем наиболее
типичные случаи.
159
Таблица 2
Скрипт [ПОЕЗДКА НА ПОЕЗДЕ]
намеревается стать
заказывает билет
покупает билет у
в Интернете
готовится к отъезду
ходит
в
здани
вокзала
находится
покупает билет у
в зале ожидания
проходит на перрон
садится в вагон поезда
покупает билет у
беседует с
приезжает к месту назначения
[Ср. Schank/Abelson 1977: 43]
160
В содержании данного когнитивного феномена можно выделить культур
ный компонент, связанный со спецификой коммуникативного поведения, и
лингвистический компонент, связанный с ситуативно-комбинаторными осо
бенностями языка.
Предварительный анализ позволил выделить в культурной составляющей
данного сценария следующие наиболее важные слоты: а) система продажи
билетов на поезд, б) оформление билета и его валидность, в) виды поездов, г)
внутреннее устройство и оборудование поезда, д) устройство и оборудование
вокзала. При сопоставлении русской и немецкой культур в каждом из этих
аспектов была выявлена специфика, находящая свое отражение как в самом
протекании сценария, так и в лексических единицах, его отражающих.
Культурная составляющая в протекании сценария касается, прежде всего:
1. Наличия/отсутствия определенных составляющих данного сценария и
их частотности.
Так, в русском сценарии практически отсутствует компонент «П покупает
билет у С» в третьем субсценарии, так как в русской культуре билеты в по
ездах, как правило, не продают. В немецкой культуре значительно большей
частотностью обладает компонент «П заказывает билет в Интернете», а в
русской – «П находится в зале ожидания». Это связано, с одной стороны, с
общим развитием культуры (в данном случае - с распространением компью
терной грамотности), с другой – со спецификой организации пассажирских
перевозок в каждой из стран. В России в большей степени распространены
поезда дальнего следования, и пересадка с одного такого поезда на другой
часто связана с необходимостью ожидания.
2. Особенностей протекания различных компонентов сценария.
Российские просторы и удаленность населенных пунктов друг от друга
имеют следствием то, что путешествие на поезде для российского гражда
нина является, как правило, более значимым, сложным и запоминающимся
событием, чем для немецкого гражданина. К нему заранее готовятся, с ним
связаны определенные ритуалы и традиции. Например, у русских принято
присесть на дорожку и/или выпить на посошок. При расставании русские
нередко троекратно целуются, при встрече принято дарить цветы. В день
отъезда в доме нельзя убирать, мыть полы. Все эти (или почти все) обычаи
чужды немецкой культуре.
Кроме того, само путешествие также протекает иначе, оно, как правило,
не регулярное (в Германии нередко люди живут в одном городе, а работают
в другом и ездят, таким образом, регулярно на работу), более длительное,
поэтому русские, в основном, во время путешествия отдыхают (отсыпаются,
161
читают газеты и беллетристику, наблюдают за природой), в то время как нем
цы чаще всего работают (в том числе и на компьютере).
Лингвистическая составляющая касается в первую очередь:
1. Особенностей лексических единиц, отражающих протекание сценария.
Любой фрейм базируется на так называемом наборе значимых атрибутов
(attribute-value sets), то есть концептов, отражающих определенный аспект
данного фрейма [Barsalou 1992, 30]. В языке данные концепты (attribute) пере
даются посредством определенных лексем. При этом необходимо учитывать
тот факт, что в разных ситуациях и разных культурах эти атрибуты могут
иметь и имеют различное наполнение (value). В зависимости от этого лек
семы, представляющие данные концепты, не являются эквивалентными в
разных языках, поскольку в их содержании присутствует культурный ком
понент. В связи с этим в словарном составе любого языка можно выделить
по отношению к словарному составу другого языка так называемую безэк
вивалентную лексику, которую нельзя семантизировать с помощью простого
перевода, в также коннотативную и фоновую лексику, обладающую либо сво
еобразными эмоционально-эстетическими ассоциациями, либо культурно-
специфическим лексическим фоном. Среди лексем, относящихся к описанию
сценария «Путешествие на поезде», немало таких, которые содержат куль
турно - специфический компонент. Встречаются безэквивалентные лексемы,
хотя значительно реже, чем в других культурно-специфических областях (та
ких, как еда, одежда, праздники и т.п.) .
Особенно распространена фоновая лексика, для семантизации которой
необходимы фоновые знания. Последние образуют часть того, что обычно
называют массовой культурой, то есть они представляют собой сведения,
безусловно, известные всем членам национальной общности. Однако не все
фоновые знания являются стабильными: то, что было известно и важно вчера,
может радикально измениться и перестать быть актуальным через некоторое
время [Верещагин/Костомаров 1976, 218-219]. Так, например, в слоте «виды
поездов» русским лексемам «пассажирский поезд», «поезд дальнего следова
ния» и «электричка» соответствует целый ряд немецких лексем, обозначаю
щих различные виды поездов, не свойственных русской культуре: ICE, IC,
Nachtzug, D-Zug, IR, Regionalbahn, S-Bahn и другие. Русской лексеме «камера
хранения» соответствуют немецкие Gepäckaufbewahrung, Gepäckschließfach
при этом к фоновым знаниям следует отнести тот факт, что немецкие камеры
хранения, в отличие от русских, организованы исключительно по принципу
самообслуживания.
2. Клишированных выражений и фраз, специфичных для каждого языка,
употребляемых на протяжении всего сценария, а в особенности, в следую
щих ситуациях: а) беседа с кассиром при покупке билета, б) информацион
162
ные объявления на вокзале, в) беседа с обслуживающим персоналом на вок
зале и в вагоне поезда, г) беседа с попутчиками.
В лингвистической литературе последнего времени можно все чаще
встретить мнение о том, что многие формулы общения в повседневной ком
муникации не составляются из отдельных слов, а существуют в сознании
носителей языка в клишированной форме, как готовые блоки [Городникова,
Добровольский 1992, 45]. При этом каждый язык обладает своим набором
клише. Важно отметить, что речевые блоки почти всегда привязаны к кон
кретным ситуациям повседневного общения, являясь одной из возможных
составных частей соответствующего сценария поведения. Для выражения
одной и той же интенции, одного и того же психологического состояния ча
сто употребляются клише, различные по составу. Для успешного осущест
вления коммуникации необходимо знать такого рода соответствия?
В качестве примера подобных клише как компонента скрипта «Поездка на
поезде» можно привести информационные объявления на вокзале:
В русской культуре: «До отхода поезда осталось пять минут. Просьба к
провожающим покинуть вагоны.»
В немецкой культуре: «Nach Potsdam Stadt zurückbleiben, bitte! Achtung
am Gleis 6, der ICE von München nach Hamburg Altona fährt ab! Bitte alle
einsteigen!»
Итак, целью представленного исследования было, во-первых, выявить и
представить общую структуру и основные компоненты скрипта «Поезд
ка на поезде», во-вторых, выявить особенности в его протекании в русской
и немецкой культурах, и, в-третьих, продемонстрировать, каким образом
культурно-специфическое наполнение атрибутов скрипта находит свое от
ражение в языке. Предварительный анализ позволяет нам говорить о том, что
есть существенные различия в протекании данного сценария в русской и не
мецкой культурах, которые необходимо учитывать во избежание коммуника
тивных и поведенческих неудач.
Библиография:
Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. Язык и культура. Лингвострановедение
в преподавании иностранного языка. Москва: Русский язык, 1976.
Городникова М.Д., Добровольский Д.О. Межличностное речевое общение
(лингвистические аспекты) // Иностранные языки в школе, 1992,№ 3-4, с. 45-
50.
Демьянков В.З. Когнитивная лингвистика как разновидность интерпрети
рующего подхода // Вопросы языкознания, 1994, №4, с. 17-33.
Barsalou L.W. Frames, concepts and conceptual �elds // Frames, �elds and con
trasts. New Jersey: Lawrence Erlbaum Associates, 1992, p. 21-75.
163
Bartlett F.C. Remembering: A Study in Experimental and Social Psychology.
Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1932.
Schank R. C., Abelson R. P. Scripts, plans, goals and understanding. N.Y.: Law
rence Erlbaum, 1977.
Schwarz M. Einführung in die kognitive Linguistik. Tübingen: Francke Verlag,
1996.
Магдалена Пекляж
СТЕРЕОТИПЫ И АФФЕКТИВНОСТЬ В CИСТЕМЕ ОБУЧЕНИЯ
МЕЖКУЛЬТУРНОЙ КОММУНИКАЦИИ
НА ФИЛОЛОГИЧЕСКОМ ФАКУЛЬТЕТЕ
1. Введение
В данной статье рассматриваются такие вопросы, как определение места
и роли стереотипа в рамках межкультурно-ориентированной дидактики ино
странного языка. Главная цель статьи заключается в том, чтобы показать за
висимость между культурной стереотипизацией и аффективными процессами
в обучении межкультурной коммуникации на филологическом факультете, а
также познакомить с разработанной моделью работы со стереотипом – катего
рией, сильно детерминированной аффективно в аспекте требований межкуль
турного обучения.
Основанием для публикации является защищённая 2 июня 2005 года
кандидатская диссертация: «Stereotype und Affektivität im interkulturellen
Fremdsprachenunterricht». В работе была предпринята попытка теоретическо
го изучения этих детерминантов, а также проведен собственный анализ, на
правленный на определение факторов, влияющих на категорию стереотипа
[см. также Pieklarz 2006a; 2006б; 2008a; 2008б].
Обращение к исследованию этой темы вызвано, с одной стороны, важно
стью и интересом тематики стереотипов для студентов филологии при обу
чении иностранному языкy. С другой стороны, несмотря на то, что данная
тема привлекает достаточное внимание дидактиков, особенно в настоящее
время (самый большой интерес к стереотипу в глоттодидактике отмечается
в последние двадцать пять лет, когда коммуникативная дидактика пополни
164
лась и расширелась интеркультурным подходом), о чем свидетельствует, на
пример, большое количество публикаций (см. только некоторые, избранные
немецкие публикации: [Bausinger 1988; 2000; Husemann 1990; 1991; Keller
1969; 1970; 1979; 1983; 1987; 1994; 1997; 1998; Löschmann 1998; Prokop 1995;
Quasthoff 1986; 1989; Redder 1995; Reiß 1997; Rösch 2000]), тем не менее, эта
область является недостаточно применяемой в филологическом обучении.
Более того, тема стереотипов является неотъемлемой частью всего процесса
лингвистической подготовки студентов, требования и подход к которой из
меняются вместе с ростом языковой компетентности: начиная от коммуника
тивной компетентности, через межкультурно-коммуникативную, а в отдель
ных случаях также до трансляторической компетентности [см. Pfeiffer 2001:
150]. Она затрагивает при этом такую существенную сферу, какой является
культурное тождество. Студент - филолог – это взрослая личность, имеющая
высокую степень компетентности в языке и отечественной культуре и, следо
вательно, располагающая всем возможным в плане социализации репертуа
ром по приобретению стереотипных картин и убеждений как отечественной
культуры и её представителей, так и культуры и представителей целевого
языка, восприятие которых происходит, прежде всего, с позиций националь
ной культуры и родного языка. В результате широкого понимания языкового
и культурного обучения наблюдаются существенные изменения в номинации
стереотипа, который в нашей работе представлен как картина отечественной
(родной) и чужой культуры (различение: «Auto-/Heterostereotyp» a «Selbst-/
Fremdbild», подробнее на счёт этого различения в [Prokop 1995: 192 ссл.]).
Причиной выбора такой тематики послужил также и тот факт, что у
исследовательскoй области, какой является «стереотип в глоттодидактике»,
пока не выработана собственная исчерпывающая методология исследования.
Прежде всего, категория аффективности, которая неотъемлемо присуща сте
реотипу и в большой степени его детерминирует, до настоящего времени не
была пока должным образом исследована. Следует отметить, что в отдель
ных немногочисленных работах неопределённо рассматривается проблема
отношений стереотипа с эмоциями.
1. Стереотип и межкультурность в глоттодидактике
Вместе с меняющимся культурным, общественным и политическим кон
текстом, меняются также образовательные потребности в сфере подготовки
личности к функционированию не только в своей культуре, но также между
культурами. Доступ к чужой культуре всегда детерминирован собственным
происхождением и культурной социализацией, а в результате этого селек
тивным восприятием, то есть индивидуальной когнитивной и аффективной
перспективой. Этот принцип соблюдается также и в случае готовности, же
165
лания понять другое и открыться ему. Поэтому некоторые явления, культур
ные феномены мы воспринимаем как будто в «кривом зеркале», других мы
вообще не замечаем или пренебрегаем ими. Кроме того, чем ближе обе куль
туры (собственная и чужая) породнены, похожи, тем больше мы испытываем
чувство близости и понимания. При ситуации противоположной, при стол
кновении культур или феноменов крайне разных культур, когда мы испыты
ваем чувство отчуждения и расстояния, дистанции, мы обращаемся к сте
реотипам. Центральным вопросом и главным требованием межкультурного
обучения является подготовка и обучение учащихся к процессу интеракции
с представителями других культур; интеракции полной открытости, терпи
мости, кооперативности, сопереживания, рефлексии и критической оценки
обусловленных культурно стереотипов и предубеждений [см. Zawadzka 2004:
213]. Как следствие вышесказанного, внимание к стереотипам в глоттодидак
тическом процессе кажется неотъемлемым и полностью соответствует ожи
даниям и целям межкультурного обучения.
Стереотипы отечественные/этнические/культурные, которые, по мне
нию глоттодидактики, кажутся особенно интересными, являются выраже
нием обработанной человеком этноцентрической информации (стереотипы,
касающиеся пола, расы, профессии, а также идеологические стереотипы
являются предметом изучения таких наук, как общественная психология
и социология – данная статья не рассмoтривaет эти вопросы). Будучи не
отъемлемой категорией в процессе восприятия и обработки информации
о человеке и окружающем его общественном мире и свидетельствуя о вну
тренне психической стабильности и нормальном взаимосуществовании в
обществе, стереотипы занимают важное место в межкультурной коммуни
кации, и тем самым в межкультурном обучении, которое, в свою очередь,
является существенным компонентом глоттодидактического процесса.
Стереотип является вербальным выражением убеждения, направленного
на общественные группы или отдельного члена этой группы. Он имеет логи
ческую форму мнения, которое некоторым способом, с тенденцией к эмоцио
нальному оцениванию, приписывает определенной группе лиц определённые
особенности или способы сохранения или отказывает ей в каких-то качествах
[см. Berting/Villain-Gandossi 1995; Pietrzak 2000; Quasthoff 1998]. Стереотип
отличается крайней степенью распостранения внутри культурной группы.
Социологический анализ изучения проблематики стереотипа показывает,
что стереотипы не проистекают не из непосредственного опыта людей, а по
традиции, передаче и посредничестве. Стереотип исполняет общественную
функцию или оборонительную функцию по отношению к ценностям и всем
принятым нормам данного общества или группы. Стереотип – это специфи
ческая когнитивная структура, которая именно в связи со своей спецификой,
166
состоящей из соединeния познавательного и эмоционального фактора, стано
вится прагматически активной структурой. Таким образом, можно выделить
три аспекта стереотипа: когнитивный, эмоциональный и активный. С точки
зрения лингвистики, стереотип понимается как семантико-прагматическая
категория, которой присущи элементы оценки и эмоциональности. Исходя из
понимания эмоционально-оценочного характера стереотипа, представляется
актуальным и необходимым более точно разработать модель межкультурной
коммуникации.
2. Стереотип и аффективность в глоттодидактике
Стереотип, согласно oбщепринятому мнению, является категорией, кото
рая включает когнитивный, аффективный и коннотативный компоненты. Од
нако аффективный компонент стереотипа и его неотъемлемая часть – оценка
и всё то, что из этого вытекает – эмоциональная (положительная или отри
цательная) окраска, на наш взгляд, играет особенно существенную роль в
глоттодидактическом процессе.
Что же такое аффективность? Аффективность – это сумма факторов, которые
вместе с эмоциями влияют на отношение учащихся к изучению иностранного
языкa, к культуре и жителям, к атмосфере и процессу учения и обучания этому
языку [см. Аpelt 1988: 9]. По мнению Solmecke/Boosch [1981: 5], существуют три
группы факторов, которые детерминируют процесс освоения иностранных язы
ков: социальная среда, индивидуальные факторы и языковое обучение. Предста
вителем аффективности является предрасположенность. У предрасположенно
сти и стереотипа похожая конструкция: в обеих категориях мы можем выделить
когнитивный, аффективный и коннотативный компонент. Предрасположенность
как категория сознания не может быть, в отличие от стереотипа, измеренa или
изученa [см. Quasthoff 1973: 27]. Категория предрасположенности, однако, явля
ется доступной, и её представляет стереотип, т.е. её вербальная форма. Можно,
таким образом, предположить, что стереотипы происходят от предрасположен
ности и убеждения.
167
Предрасполо
женность
убеждение
плоскость вербализации существующих в
сознании предрасположенности и убеждания
стереотип
плоскость сознания
Схема 1.
Стереотип и предрасположенность в качестве представителя аффективности
(разработка .М.П.)
Аффективность в глоттодидактическом процессе можно рассматривать
как соотношение таких индивидуальных факторов, как эмоции, предрасполо
женность, мотив и интерес, которые взаимообусловлены. Эти теоретические
рассуждения и концепция легли в основу разработки предложенной гипоте
тической модели, объединяющей стереотип и аффективность, которые, в свою
очередь, и детерминируют процесс освоения иностранных языков (cхема 2).
Стереотип, согласно нижеуказанной концепции, – это категория, сильно
укоренённая в «аффективное окружение», в оснoве которой лежат эмоции,
предрасположенность, мотив и интерес. Эта категория соотносится также со
многими другими факторами, которые имеют отношение к биографии уча
щегося, и которые детерминируют аффективность в процессе освоения ино
странных языков. Эти факторы были поделены на три группы:
индивидуальные факторы
языковое обучение
социальная среда
168
Среди индивидуальных факторов выделяют факторы биологические,
когнитивные, когнитивно-аффективные и аффективные, которые имеют
свои подразделения. В языковом обучении особая роль отводится учителю,
атмосферe, а также условиям обучения, интенсивности научной деятельно
сти и контакта с языком и культурой страны изучаемого языка. Социальная
среда – это, иначе говоря, статус языка и иностранной культуры на родине, а
также контакт и пребывание в стране целевого языка.
В контексте этой модели мы можем определить стереотип как активную
категорию, которая поддаётся преобразованиям и индивидуальному пред
ставлению. Лицо может по разному относиться к стереотипам: отдаляться
от них, пытаться их понять, а также их принимать. Эти действия и процессы
носят аффективный характер.
169
Схема 2.
Стереотип и аффективность в полном показе факторов, детерминирующих
процесс освоения иностранных языков (разработка M.П.)
3. Методико-дидактические заключения
Подытоживая, мы предлагаем следующую полную модель работы со стерео
типом в аспекте требований межкультурного преподавания. Онa включает в себя
следующие аспекты: обучение восприятия, экспликация субъективных теорий,
связанных со стереотипом и метарефлексией, а также семантическое обучение:
170
Работа со стереотипо
м как
когнитивно
аффективно
конно
тивной категорией в
обучании межкультурной
компетентнoсти
экспликация
субъективных
теорий
связанных со
стереотипом и
метарефлексией
семантическое
обучение
обучение восприятия
Схема 3.
Предложение полной модели работы со стереотипом в аспекте требований
межкультурного обучания (разработка M.П.)
Обучение восприятия: Дорога к межкультурной коммуникации рассма
тривается в трёх этапах: восприятие, развитие значения и коммуникация [см.
Sendzik/Rahlwes 1988]. Стереотипизацию и её неотъемлемую составляющую
аффективность мы располагаем на этапе восприятия, указывая при этом на
необходимость обучения восприятию, при этом учитывая и категорию сте
реотипа. Ниже перечислены дидактические приёмы, которые носят практи
ческий характер и удовлетворяют основным требованям обучения межкуль
турной коммуникации:
1. Оказывать влияние на учащихся с целью повышения их восприимчи
вости к стереотипу посредством дискуссий, фильмов, оригинальных текстов,
которые понимаются как управляемое межкультурное обучение;
2. Работа с оригинальными текстами, кассетами, дисками, картинами и
фильмами, которые понимаются как неуправляемое межкультурное обучение;
3. Симуляция и симуляционные упражнения;
4. Проектная работа по социокультурной и краеведческой теме (пример
ные тематические сферы: семья, режим дня, квартира, работа... и т.п.);
5. Техника исполнeния роли, однако с позиций, противоречащих соб
ственным убеждениям;
6. Контакт и сотрудничество с отечественным пользователем целевого язы
ка, имеющим и постоянно развивающим межкультурную компетентнoсть;
171
7. Поддержка и организация пребывания на родине целевого языка, меж
дународного обмена и других форм контакта как с предшествующим, так и
сопутствующим интенсивным межкультурным обучением.
Экспликация субъективных теорий, связанных со стереотипом и мета
рефлексией. Мы считаем необходимым создать условия в рамках филологи
ческого обучения, которые соответствовали бы требованиям развития меж
культурной компетентности и которые дали бы возможность учащимся рас
смотреть субъективные теории относительно стереотипа и метарефлексии.
Мы считаем, что это должно иметь место во время проведения практических
занятий по иностранному языку, поскольку данная тематика носит сильно
аффективный характер: студенты делятся личным опытом, переживаниями
и точками зрения, т.е. такие занятия характеризуются довольно свободным
стилем и содержанием.
Семантическое обучение. Не менее важным является и семантическое
обучение, которое должно происходить параллельно обучанию восприятия
и экспликации субъективных теорий и метарефлексии. Имеется ввиду соз
дание таких условий обучения, которые сделали бы возможным и размести
ли бы конструктивную рефлексию над языком и культурой, над влиянием
языка на общественное поведение, над культурной детерминацией языка и
восприятием действительности, а также над культурной стереотипизацией.
Сознательное наблюдение языка и анализ собственного языкового опыта
должны привести как к расширению знания о лингвистической структуре
стереотипа, его функциях для личности и целого общества, так и к открытию
того, что те же самые явления в разных языках по-разному определяются, что
каждый человек в зависимости от личной точки зрения и мотива по-разному
воспринимает окружающую его действительность.
В заключение подчеркнём, что обучение межкультурной коммуникации
является учением, ориентированным на процесс, а не на продукт. В случае же
категории стереотипа и её дидактического применения, следует использовать
процессуальный подход, неотъемлемой характеристикой которого являются
систематичность и концентрированность, а не линеарность.
Библиография:
Apelt, W. (1988), Zur Affektivität im Fremdsprachenunterricht // Bense, G. (ed.),
Kommunikativ-funktionale Sprachbetrachtung. Halle-Wittenberg, 9-13.
Bausinger, H. (1988), Stereotypie und Wirklichkeit // Jahrbuch Deutsch als
Fremdsprache 14. München, 157-170.
Bausinger, H. (2000), Typisch deutsch. Wie deutsch sind die Deutschen?
München.
Berting, J./Villain-Gandossi, C. (1995), Rola i znaczenie stereotypów narodow
172
ych w stosunkach międzynarodowych: podejście interdyscyplinarne // Walas T.
(ed.), Narody i stereotypy. Kraków, 13-27.
Husemann, H. (1990), Stereotypen in der Landeskunde // Neusprachliche Mit
teilungen aus Wissenschaft und Praxis 2, 89-98.
Husemann, H. (1991), Stereotypes in Landeskunde – shall we join them if we
cannot beat them? // Bredella L. (Hrsg.), Mediating a Foreign Culture: The United
States and Germany. Tübingen, 17-35.
Keller, G. (1969), Die Funktion von Stereotypen beim Erkenntnisprozess im
kulturkundlichen Unterricht – dargestellt an einer Strukturanalyse von Schüleru
rteilen // Die Neueren Sprachen 68, 175-186.
Keller, G. (1970), Die Änderung kognitiver Urteilsstrukturen durch einen Aus
landsaufenthalt // Praxis 4, 352-374.
Keller, G. (1979), Die Auswirkungen eines Deutschlandaufenthaltes auf das
Deutschlandbild britischer Schüler // Die Neueren Sprachen 3, 212-231.
Keller, G. (1983), Grundlegung einer neuen Kulturkunde als Orientierungsrah
men für Lehrerausbildung und Unterrichtspraxis // Neusprachliche Mitteilungen 4,
200-210.
Keller, G. (1987), Auto- und Heterostereotype amerikanischer und deutscher
Schüler in einer neuen Kulturkunde // Die Neueren Sprachen 1, 63-79.
Keller, G. (1994), Interkulturelles Lernen aus der Perspektive von Systemtheo
rie und Sozialpsychologie // Neusprachliche Mitteilungen aus Wissenschaft und
Praxis 2, 81-85.
Keller, G. (1997), Welcher Stellenwert sollte dem Image der (hässlichen?)
Deutschen im Fremdsprachenunterricht zukommen? // Neusprachliche Mitteilun
gen aus Wissenschaft und Praxis 2, 90-93.
Keller, G. (1998), Didaktik des Fremdverstehens aus neurobiologisch-konstruk
tivistischer und empirischer Sicht // Löschmann, M./Stroinska M. (Hrsg.), Stereo
type im Fremdsprachenunterricht. Frankfurt/Main, 143-160.
Löschmann, M. (1998), Stereotype, Stereotype und kein Ende // Löschmann, M./
Stroinska, M. (Hrsg.) Stereotype im Fremdsprachenunterricht. Frankfurt/Main, 7-34.
Pfeiffer, W. (2001), Nauka języków obcych. Od praktyki do praktyki. Poznań.
Piekarz, M. (2006a), Stereotypy a afektywność w kształceniu do komunikacji
interkulturowej na studiach neo�lologicznych // Neo�lolog. Czasopismo Polskiego
Towarzystwa Neo�lologicznego 28, 4-13.
Pieklarz, M. (2006б), Stereotype und Affektivität im interkulturellen Fremd
sprachenunterricht // Glottodidactica. Vol. XXXII. Poznań,109-121.
Pieklarz, M. (2008a), Zur Erforschung von Stereotypen in der Fremdsprachen
didaktik - ein geschichtlicher Überblick über Forschungsansätze und Darstellung
eines Forschungsprojektes // Chlosta, C./Leder, G./Krischer, B. (Hrsg.), Auf neuen
Wegen. Deutsch als Fremdsprache in Forschung und Praxis. 35. Jahrestagung des
173
Fachverbandes Deutsch als Fremdsprache an der Freien Universität Berlin 2007.
Band 79. Göttingen, 35-52.
Pieklarz, M. (2008б), Zu den Wechselbeziehungen von Stereotyp und Affekt
in der universitären Fremdsprachenvermittlung – empirische Befunde // Bartosze
wicz, I./Szczęk, J./Tworek, A. (Hrsg.), Linguistica et res cotidianae ( Linguistische
Treffen in Wrocław, Vol. 2). Wrocław-Dresden, 273-285.
Pietrzak, H. (2000), Następstwa i efekty stereotypowego postrzegania człowieka
i świata społecznego. Rzeszów.
Prokop, I. (1995), Stereotype, Fremdbilder und Vorurteile // Czyżewski, M./
Gülich, E./Hausendorf, H./Kastner, M. (Hrsg.), Nationale Selbst- und Fremdbilder
im Gespräch. Opladen, 180-202.
Quasthoff, U. (1973), Soziales Vorurteil und Kommunikation – Eine sprachwis
senschaftliche Analyse des Stereotyps. Frankfurt/M.
Quasthoff, U. (1986), Nichtsprachliches und «semisprachliches» Wissen in in
terkultureller Kommunikation und Fremdsprachendidaktik // Die Neueren Sprachen
3, 230-253.
Quasthoff, U. (1989), Ethnozentrische Verarbeitung von Informationen: Zur
Ambivalenz der Funktionen von Stereotypen in der interkulturellen Kommunika
tion // Matusche, P. (Hrsg.), Wie verstehen wir Fremdes? Aspekte zur Klärung von
Verstehensprozessen. Dokumentation eines Werkstattgesprächs des Goethe-Insti
tut München vom 24.-26. November 1988. München, 37-62.
Quasthoff, U. (1998), Etnocentryczne przetwarzanie informacji. Ambiwalencja
funkcji stereotypów w komunikacji międzykulturowej // Anusiewicz, J./Bartmiński,
J. (eds.), Stereotyp jako przedmiot lingwistyki. Teoria, metodologia, analizy em
piryczne. Wrocław, 11-30.
Redder, A. (1995), «Stereotyp» – eine sprachwissenschaftliche Kritik // Jahrbu
ch Deutsch als Fremdsprache 21, 311-329.
Reiß, S. (1997), Stereotypen und Fremdsprachendidaktik. Hamburg.
Rösch, O. (1999), Mit Stereotypen leben? Wie Deutsche und Russen sich heute
sehen // Rösch, O. (Hrsg.) Interkulturelle Kommunikation in Geschäftsbeziehungen
zwischen Russen und Deutschen. Berlin, 53-64.
Rösch, O. (2000), Alles beim Alten? Ergebnisse einer Befragung polnischer
und deutscher Studenten // Rösch, O. (Hrsg.), Stereotypisierung des Fremden. Aus
wirkungen in der Kommunikation. Berlin, 207-223.
Sendzik, J./Rahlwes, S. (1988), Lernort Frankreich: Schüleraustausch als prak
tisches Lernen // Edelhoff, Ch./Liebau, E. (Hrsg.), Über die Grenze. Praktisches
Lernen im Fremdsprachenunterricht. Weinheim und Basel.
Solmecke, G./Boosch, A. (1981), Affektive Komponenten der Lernerpersön
lichkeit und Fremdsprachenerwerb. Tübingen.
Zawadzka, E. (2004), Nauczyciele języków obcych w dobie przemian. Kraków.
174
ЭТНИЧЕСКИЕ И СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ СТЕРЕОТИПЫ:
ВЧЕРА И СЕГОДНЯ
Ирина Черказьянова
АКАДЕМИК Н.
А. ЛАВРОВСКИЙ –
ДЕЯТЕЛЬ НАРОДНОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ
В ПОЛЬШЕ И ПРИБАЛТИКЕ
Значительный период в жизни академика Николая Алексеевича Лавров
ского (1825–1899) связан с Варшавой и Ригой. С 1883 по 1899 г. он был ректо
ром Варшавского университета, а затем попечителем Дерптского (Рижского)
учебного округа. Период учебно-административной деятельности Лавров
ского стоит несколько особняком в его биографии и значительно отличается
от предыдущих лет, наполненных творчеством, научными изысканиями на
поприще истории педагогики и славянской филологии. До настоящего вре
мени нет научной биографии академика. Исключение составляют несколько
статей, среди которых выделяются некролог и очерк К.
Я. Грота [1, 2] и не
большая работа А.
В. Добиаш [3].
Выходец из духовного сословия, Лавровский получил первоначальное
образование в Тверской духовной семинарии. Затем были годы учения на
историко-филологическом отделении Главного педагогического института в
Петербурге. С 1852 г. началась его педагогическая деятельность в Харьков
ском университете, сначала в качестве адъюнкта, затем экстраординарного
профессора (с 1855) по кафедре педагогики, а с 27 ноября 1858 г. – ординар
ного профессора по кафедре русской словесности. В 1853 г. в Петербурге он
получил степень магистра русской словесности. Вскоре последовала и док
торская диссертация, представленная в Харьковском университете. 19 янва
ря 1855 г. Лавровского утвердили в степени доктора славяно-русской фило
логии. С 1862 до 1875 г. он избирался деканом историко-филологического
факультета Харьковского университета. Педагогический дар Лавровского и
пристрастие к делу воспитания, успешное внедрение истории русской педа
гогики в университетский курс ― все это, безусловно, наложило отпечаток
на выбор тем для научных исследований. В годы работы в Харькове он издает
ряд историко-педагогических сочинений, в том числе посвященных В.Н.
Ка
разину, основателю университета.
175
Затем Лавровский возглавил Нежинский лицей (после преобразования – Не
жинский историко-филологический институт). Институт в период директор
ства Лавровского приобрел первоклассных профессоров. Это были филологи-
классики П.В.
Никитин и Г.Э.
Зенгер, историк Н.Я.
Аристов, слависты А.С.
Бу
дилович, Р.Ф. Брандт, философ Н.Я.
Грот. Именно в это время научную деятель
ность Лавровского по достоинству оценила Императорская Академия наук – 29
декабря 1878 г. он был избран членом-корреспондентом по Отделению русского
языка и словесности (ОРЯС).
Следующим этапом в жизни Лавровского стал пост ректора Варшавского
университета, куда он был назначен 20 августа 1883 г. Судьба университета
была очень драматичной. Он был открыт 7 (29) ноября 1816 г., в 1830 г. ему
присвоено наименование «Александровский». После восстания 1830–1831 гг.
он был закрыт, вместо него в 1862 г. была создана Варшавская Главная шко
ла. Указом Александра
II от 8 июля 1869 г. вновь открывался университет
на базе школы. Первым ректором стал младший брат Лавровского Петр, до
этого также работавший в Харькове.
Драматизм Варшавского университета состоял в том, что университет на
польской земле должен был стать центром высшего образования для «рус
ских уроженцев» Привислинского края. Чиновники надеялись таким образом
отвлечь польскую молодежь от национальных университетов в Кракове и
Львове. С самого начала преподавание и делопроизводство велись на русском
языке, ректор и инспектор назначались из числа «природных русских». По
этому неслучайно, что выбор правительства пал на Лавровского-младшего,
известного специалиста в области славяноведения и русского языка. С пер
вых лет велась активная русификация преподавательского состава. Уже через
год после открытия университета из 76-ти профессоров и преподавателей,
работавших в Главной школе, осталось 20 [4, с. 23].
Николай Лавровский возглавил университет после ухода с поста ректора
филолога-классика Н.
М.
Благовещенского. Он принял новое назначение не
без разочарования в своих планах и не без сомнений и колебаний, т.
к. после
работы в Нежине мечтал вернуться к своим научным занятиям. Сохранились
различные оценки современников деятельности нового ректора и проводимо
го им курса. Н.И.
Кареев, профессор Варшавского университета, представи
тель демократической традиции, отмечал зависимость ректора от попечителя
учебного округа А.Л.
Апухтина. «Человек мягкий, весьма любезный, вкрад
чивый, он был, однако, исполнителем апухтинских предначертаний, за что и
сам впоследствии сделался попечителем в Дерпте. В Варшаву он приехал из
Нежина, где был директором тамошнего лицея, и попал под ферулу отъявлен
ного полонофоба Будиловича», – писал Кареев [5, с. 160]. По словам А.
С.
Бу
диловича, человека консервативных взглядов, ректор «был человек редкий и
176
замечательный во многих отношениях. Он обладал всеми теми дарами при
роды и преимуществами образования, какие необходимы для выдающейся
деятельности […] Он имел горячее любящее сердце, увлекавшееся всем пре
красным и высоким в поэзии жизни […] На этом же свойстве духа коренилась
его доброта, благодушие, здоровый и просветленный тонким юмором взгляд
на жизнь с ее радостями и огорчениями, торжеством и злоключениями»
[6, с.
90] Характеризуя политические убеждения Лавровского, Будилович подчер
кивал, что Лавровский-попечитель округа «держался, в общем, тех взглядов,
какие были проводимы И.С.
Аксаковым и Ю.Ф.
Самариным в публицистике,
а Н.А.
Милютиным и Манассейном в государственной жизни» [6, с. 91]. Грот,
близко знавший и лично связанный родством с Лавровским, добавляет к этой
характеристике еще несколько черт: «Н.А. был необыкновенно скромен и не
притязателен. В нем не было ни малейшего самомнения, ни честолюбия, ни
властолюбия, и то положение и значение, каких он достиг, приобретены им
исключительно самоотверженным трудом, дарованиями и заслугами. Он не
терпел ничего показного, не любил внешних и пустых церемоний, уклонялся
от почестей и бежал от блеска суетного света»
[2, с. 428]. О работе Лавровско
го на посту ректора Грот писал, что тому удалось направить работу универ
ситета в нормальное русло, несмотря на всю сложность задач руководителя
на таком важном посту и при той обстановке враждебности и нетерпимости,
сложившейся в Варшаве и университете, в частности, по вине их руководи
телей в прежние годы. При новом ректоре не было случая студенческих или
профессорских волнений. Новый руководитель получил признание не только
русских коллег, но и польских студентов и преподавателей.
Последнее признание выглядит особенно убедительно, если взглянуть на
статистику студентов университета. В 1894
г. основной контингент состав
ляли студенты медицинского факультета (561 чел., 51,7%), затем шли юристы
(32,5%), математики и естественники (соответственно 6,36% и 6,9%), истори
ки и филологи (2,67%). По вероисповеданиям студенты делились следующим
образом: католиков – 624 (57,51%), иудеев – 216 (19,91%), православных – 192
(17,7%), лютеран – 51 (4,7%), армяно-григориан – 2 (0,18%) [7, с. 20]. При столь
пестром составе и явном меньшинстве православных и филологов среди сту
дентов ректору, православному, русскому, филологу, если верить Гроту, уда
валось найти общий язык со всеми.
Уже во время Петра Лавровского Варшавский университет стал превра
щаться в один из крупнейших центров русской науки и культуры на перифе
рии империи. Хотя Лавровский-младший пробыл на посту ректора только
три года, ему удалось привлечь известных ученых, при нем особенно уси
лились позиции славистов. К.Я.
Грот отмечает, что при Петре Лавровском
кафедра славистики имела преподавателей по всем направлениям этой дис
177
циплины. Ни в каком другом университете империи славистика не была так
полно представлена как в Варшаве.
Лавровский-старший продолжил традицию привлечения крупных уче
ных, он сумел собрать прекрасный коллектив, который составил славу не
только университета, но и всей русской науки. В числе преподавателей того
периода были: А.С.
Будилович славист, член-корреспондент Академии наук
(АН); Г.Э.
Зенгер филолог-классик, член-корреспондент АН; Е.Ф.
Карский,
филолог-славист, академик (1916); Г.
К.
Ульянов, языковед, ректор Варшавско
го университета (1899–1904). Это и представители физико-математического
факультета: ботаник-морфолог, директор Варшавского ботанического сада
В.И. Беляев; физик европейского масштаба, декан и ректор Варшавско
го университета П.А. Зилов; математик Н.Н. Зинин; гистолог и эмбриолог
П.И.
Митрофанов; геолог В.П. Амалицкий; зоолог, академик (1906) Н.В. На
сонов; математик, академик (1893) Н.Я. Сонин. Это профессора медицинско
го факультета: патолог Л.В.
Попов; доктор медицины, директор Института
экспериментальной медицины в Петербурге (с 1894) С.М.
Лукьянов; акушер-
гинеколог Н.В.
Ястребов. По праву можно говорить, что при Николае Лавров
ском Варшавский университет переживал период расцвета.
В то же время отношения между русскими и польскими профессорами и
преподавателями были отчужденными. Кареев отмечает, что люди годами
встречались в профессорской и на заседаниях совета университета, но не здо
ровались, т.
к. не были представлены лично [5, с. 163].
Летом 1890 г. Лавровский, в связи с назначением на пост попечителя
Дерптского учебного округа, вынужден был оставить Варшаву и перебраться
в Ригу. Расстаться с университетом было нелегко, но он не смог отказать
ся от настойчивых предложений министра просвещения И.
Д.
Делянова.
Одно лишь ему удалось – отказаться от руководства Петербургским учеб
ным округом. После избрания 3 марта 1890 г. академиком Лавровский мог бы
перебраться в столицу, совмещая там работу в должности попечителя с науч
ной деятельностью. Однако климат Петербурга был губителен для супруги
академика, поэтому выбор пал на Прибалтику.
Общественно-политическая ситуация в Прибалтике была столь же острой,
что и в Польше, а потому для Лавровского новое место было еще менее при
влекательным, чем предыдущее. Однако чувство долга возобладало, и по
следние годы жизни он посвятил исключительно административно-учебной
работе, которая не оставляла ни малейших шансов заниматься наукой. Но
все же он не терял связь с ученым миром. Бывая в Петербурге, он непремен
но присутствовал на заседаниях Академии наук. Участвовал в конкурсных
комиссиях в качестве рецензента, представил и свои соображения по поводу
проекта устава и штатов академии.
178
Должность попечителя представляла собой промежуточное звено между
министерством просвещения и учебными заведениями, в первую очередь,
высшими учебными заведениями. Негативное восприятие этой категории
чиновников сформировалось во второй половине XIX в., когда попечители
стали тормозом в развитии университетской автономии. После введения
университетского устава 1884 г. попечитель получил большие полномочия и
фактически становился полновластным хозяином университета. Устав давал
даже право на превышение власти в чрезвычайных случаях, для сохранения
порядка попечиетль мог прибегать к любым мерам.
На территории Рижского учебного округа в конце XIX в. находились три
высших заведения. Это университет и ветеринарный институт в Юрьеве и
политехнический институт в Риге. В 1893 г. университет был преобразован и
переименован в Юрьевский, а в 1896 г. прошло реформирование политехни
ческого института. Преобразования ветеринарного института закончились
раньше. Суть реформирования свелась к тому, что оба вуза были подведены
под общее законодательство, процесс обучения переводился директивно, но
постепенно, на русский язык, а студенчество, состоявшее преимущественно
из немцев, разбавлялось выходцами из коренных русских губерний – вы
пускниками семинарий. С 1891 по 1897 г. только высочайших повелений,
направленных на преобразования в университете, было около десятка. По
являлись нормативные документы, которые, в частности, касались употре
бления русского языка в преподавании, на диспутах при получении ученых
степеней, в делопроизводстве всех факультетов, включая богословский. В
университете велась та же, что и в Варшаве, практика замены прежних про
фессоров, большинство из которых были немцами из Прибалтики и из Гер
мании. В 1899 г. из 74-ти профессоров, доцентов и приват-доцентов только
16 оставались из прежнего состава, остальные были назначены в правление
Лавровского, в том числе более 40 русских ученых [6, с. 88]. А.
Е. Иванов
отмечает, что в целом реформа университета прошла быстротечно и эф
фективно, в контексте русификации всего края под девизом Александра III:
«Россия – для русских» [8, с. 200].
Последний год службы в Прибалтике был особенно тяжким для Лав
ровского. Расправа полиции со студентами Петербургского университета в
феврале 1899 г. стала сигналом к массовым студенческим волнениям. Для
Юрьевского университета события имели особый смысл: студенты Прибал
тики впервые приняли участие в общероссийском студенческом движении и
сразу стали активным его отрядом. 17 февраля 1899 г. начались выступления
в Юрьеве. 24 февраля прекратились занятия в университете и ветеринарном
институте. После неудачных попыток возобновить занятия, согласно реше
нию Совета министров, в Москве и Петербурге началось увольнение студен
179
тов и обратный прием, но уже «с выбором». На такую же меру пошел и Лав
ровский. Особенно строгие меры были приняты против студентов юриди
ческого факультета – им запрещалось подавать заявления о восстановлении
до будущего семестра. Однако Лавровский не исполнил другое предписание
министра Н.
П.
Боголепова, от 14 апреля 1899 г., о повторном увольнении тех
студентов, которые вновь были втянуты в забастовку. Кроме того, Лавровский
не стал откладывать открытия университета до августа и распорядился на
чать занятия уже весной. Опасения губернатора по поводу того, что студенты
вновь сорвут учебный процесс, не оправдались. И хотя открытие университе
та носило формальный характер, а занятия начались лишь осенью, пока шли
только некоторые экзамены, это был определенный успех попечителя. Меры
по наведению порядка после студенческих волнений, предложенные Лав
ровским, Р.
Ш.
Ганелин оценивает как «крайне карательно-охранительные»
[9, c. 48]. Можно согласиться с тем, что подавление студенческого движения
в целом носило карательный характер, но следует отметить и особые шаги,
предпринятые Лавровским, которые несколько смягчали полицейские меры.
Студенческие беспорядки ускорили уход Лавровского с поста попечителя
округа. 18 августа он решительно подал в отставку, но вернуться к любимой
работе уже не успел – 18 сентября он скончался.
Имя академика Лавровского стоит в списке непопулярных чиновников,
сменивших научное призвание на административное поприще. Переход лю
бого ученого «во власть» всегда имел негативные последствия, так как наука
теряла талантливого ученого, а общество приобретало непопулярного чинов
ника. Ученый, перешедший в сферу государственного управления, становил
ся частью этой системы, изменить которую отдельно взятый, даже широко
образованный специалист, не мог. В этом состоял драматизм чиновника-
ученого. Лавровский, известный ученый-славист, и сам был убежденным
сторонником полезности русификации, искренне верил в исключительную
роль русского языка и культуры в развитии нерусских народов империи.
Библиография:
1. Грот К.
Я. Н.
А. Лавровский (некролог). – СПб., 1900.
2. Грот К.
Я. Братья П.
А. и Н.
А.
Лавровские как деятели науки и просве
щения (к столетним годовщинам их рождения). – Л., 1929.
3. Добиаш
А.
В. Николай Алексеевич Лавровский, первый директор Ин
ститута князя Безбородко. – Нежин, 1900.
4. Иванов А.
Е. Русский университет в Царстве Польском. Из истории
университетской политики самодержавия: национальный аспект // Отече
ственная история. – 1997. – № 6. – С. 23–33.
5. Кареев Н.
И. Прожитое и пережитое. – Л., 1990.
180
6. Будилович
А.
С. Памяти Н.
А.
Лавровского // Сб. учено-литератур. об-ва
при Юрьев. ун-те. Т. 3. – Юрьев, 1900. – С. 74–92.
7. Есипов В.
В. Материалы к истории императорского Варшавского уни
верситета. Вып. 2. – Варшава, 1915.
8. Иванов
А.
Е. Студенчество России конца XIX – нач. ХХ в. – М., 1999.
9. Ганелин Р.
Ш. Тартуское студенчество на пороге ХХ века. – СПб., 2002.
Валерий Скубневский
ДЕЯТЕЛИ НАУКИ И КУЛЬТУРЫ ПОЛЬСКОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ
В ЗАПАДНОЙ СИБИРИ XIX – НАЧАЛА XX ВВ.
«Вклад поляков в развитие культуры и науки дореволюционной Сибири»
- тема весьма популярная в современном сибиреведении и полонистике. В
российской историографии данной темой успешно занимаются В.А.
Дьяков,
Б.С.
Шостакович, С.Г.
Филь, И.Н.
Никулина, Р.В.
Оплаканская, С.А.
Мулина,
В.А.
Ханевич, С.В.
Леончик и др., в польской – В.
Сливовская, А.
Кучинь
ский, Б.
Ендрыховская, З.
Вуйцик, Ф.
Новиньский и др. В то же время надо
признать, что указанная проблематика стала разрабатываться, особенно это
касается российской историографии, позднее, чем политическая ссылка, и,
следовательно, тема имеет много «белых пятен». При этом больше всего ра
бот посвящено ссылке и деятельности наиболее крупных и известных уче
ных, таких, как Б.
Пилсудский, Я.
Черский, Б.
Дыбовский, В.
Серошевский
[1; 2; 3].
Между тем сотни поляков, и не только ссыльных, работали в Сибири вра
чами, учителями, музыкантами, артистами, архитекторами, геологами, ин
женерами, т.е., начиная от скромных фельдшеров и кончая губернаторами
и профессорами томских вузов. Масштабы и все направления деятельности
поляков в науке и культуре Сибири, особенно Западной, еще не определены,
и многие имена оказались фактически забыты, и не только по причине хроно
логической отдаленности событий, но и по причине того, что ряд деятелей в
30-е гг. XX
в. были репрессированы, как, например, барнаульский музыкант
А.
Марцинковский или бийский учитель П.
Малешевский. Их имена надолго
были вычеркнуты даже из истории соответствующих городов, для которых
они так много сделали полезного.
Выявление круга ссыльных поляков, которые работали в сфере науки и
культуры, даже по архивным источникам затруднено еще по одной причи
181
не, на которую обратили внимание польские коллеги – Б.
Ендрыховская и
В.
Сливовская. Зачастую оставаясь формально солдатами и каторжниками,
ссыльные поляки широко привлекались в Сибири к обучению детей чинов
ников и купцов, к врачебной практике, получали заказы на живописные ра
боты и т.д. [4, с. 110-111].
В историографии сложилась такая ситуация, что польская диаспора Вос
точной Сибири исследована заметно полнее, чем Западной. Это в полной
мере касается сюжета, избранного для статьи. Западная Сибирь рассматрива
ется в границах Тобольской и Томской губерний, включая г.
Омск, который
до 1868
г. входил в состав Тобольской губ., а в указанном году стал центром
Акмолинской обл. В историографии также традиционно больше внимания
уделяется ссыльным полякам, т.е. только одной части польской диаспоры, и
меньше – добровольным мигрантам в Сибирь.
В России в постсоветский период заметно возросло количество изданных
региональных энциклопедий и других справочных изданий. Нами были ото
браны и проанализированы 14 региональных энциклопедий и справочных из
даний с целью выявления деятелей науки и культуры польского происхожде
ния и определения их вклада в культурное развитие Западной Сибири. При
этом мы не привлекали иные источники, ограничившись на данном этапе ис
следования региональными справочными изданиями. В числе использованных
изданий – энциклопедии Алтайского края (в 2-х тт. Барнаул, 1996), «Барна
ул» (Барнаул, 2000), «Новосибирск» (Новосибирск, 2003), «Томск от А до Я»
(Томск, 2004), «Энциклопедия образования в Западной Сибири» (т. 3. Барнаул,
2003), справочные издания: «Омский историко-краеведческий словарь» (М.,
1984), «Исследователи Алтайского края» (Барнаул, 2000), «Профессора Том
ского политехнического университета» (т. 1. Томск, 2000), «Профессора Том
ского университета» (Вып. 1. Томск, 1996), «Сибирские и тобольские губерна
торы (Тюмень, 2000), «Католический некрополь города Томска» (Томск, 2001),
биографический словарь, составленный В.С.
Сулимовым «Польские ссыль
ные в Тобольской губернии (1801-1881)» (Тобольск, 2007), «Тобольский био
графический словарь» (Екатеринбург, 2004). Исключение составляет издание
«Томск: история города в иллюстрациях» (Томск, 2004), которое не является
справочным изданием, но в то же время содержит ряд ценных биографических
справок о жителях города, оно также было использовано. Особенно большую
ценность для исследования темы имеет биографический словарь «Профессора
Томского политехнического университета», составленный А.Г.
Гагариным, так
как в этом вузе (до 1925
г. – Томский технологический институт, далее – ТТИ)
работало довольно много профессоров и других преподавателей польского
происхождения. Этому сюжету также посвящена статья Р.
Галановой [5]. К со
жалению, в ряде изданий содержатся в основном перечни фамилий без указа
182
ния деятельности упоминаемых лиц, например, в словаре «Польские ссыльные
в Тобольской губернии». Хотя в каждом случае составители энциклопедий и
справочных изданий провели большую работу, нельзя говорить о полном уче
те даже видных деятелей культуры – представителей польской диаспоры. Еще
более проблематичен учет многих рядовых деятелей культуры.
На основании материалов 14 указанных выше энциклопедий и справочных
изданий были выявлены 54 чел. польской национальности или польского про
исхождения (т.е. потомков поляков, иногда уже обрусевших или из смешанных
семей), которые внесли вклад в развитие науки и культуры Западной Сибири
на протяжении с начала XIX
в. до 1917
г. В этот список мы включили извест
ного ученого В.
Вернадского и геолога Л.
Карпинского, которых в российской
литературе к полякам обычно не относят. Но фамилии говорят о польском
происхождении, на что уже обратил внимание Вуйцик [6, с. 64-65].
Прежде всего определим долю ссыльных и потомков ссыльных в на
шем списке. Ссыльными были 10 чел.: Т.
Булгак, А.
Бяловеский, К.
Волиц
кий, Ф.
Грохальский, Г.
Зелинский, А.
Малиновский, Ф.
Оржешко, И.
Цизик,
Я.
Черский, А.
Янушкевич. В основном они были участниками восстаний
1830-1831 и 1863-1864
гг. 6 чел. были потомками ссыльных: О.
Гржегожев
ский, К.
Зеленевский, С.
Кевлич, П.
Малешевский, В.
Оржешко, А.
Пиотров
ский. В целом ссыльные и потомки ссыльных составили 16 чел. из 54, что со
ответствовало 30%. Из деятелей науки и культуры польского происхождения
в Западной Сибири основную часть составляли добровольные переселенцы,
или лица на службе. Хотя хорошо известно, что основную часть польской
диаспоры Сибири в XIX
в. составляли именно ссыльные. Следует отметить,
что многие из ссыльных не имели возможности заняться творческими про
фессиями или их деятельность в данном направлении документами не фик
сировалась, на что уже выше обращалось внимание.
В ряде случаев сыновья политссыльных, в отличие от отцов, могли пере
мещаться по территории империи и даже за границу, получать образование
в вузах. Так, будущий художник, сын ссыльного Зеленевский учился в вузах
Кракова, Вены, Парижа [7, с. 124]. Сын ссыльных Кевлич окончил Казанский
университет, Малешевский – Варшавский университет, В.
Оржешко – выс
шее художественное училище при Академии художеств в Петербурге и т.д.
Многие деятели из составленного нами списка были дворянского проис
хождения и получили хорошее образование. Известно достоверно о дворян
ском происхождении 23-х из 54 чел., но эти данные, скорее всего, неполные.
39 чел. имели высшее образование. Здесь были представлены выпускники
С.-Петербургского, Московского, Варшавского, Казанского, Киевского, Ви
ленского университетов, Петербургского технологического, Горного инсти
тутов, Военно-хирургической академии и многих др.
183
10 чел. из анализируемого списка следует отнести к числу крупных уче
ных. Это Н.
Белелюбский, ученый мостостроитель, принимал участие в про
ектировании и строительстве моста через Обь на Сибирской ж.д.; П.
Буржин
ский, профессор Томского университета, стоял у истоков томской школы фар
макологии; Вернадский, основоположник учения о биосфере, в 1916 и 1918
гг.
принимал участие в научных экспедициях на Алтай; Н.
Гутовский, профес
сор и ректор (в 1921-1930
гг.) ТТИ, основатель сибирской школы инженеров-
прокатчиков; С.
Залесский, химик, профессор Томского университета; геолог
В.
Котульский, профессора ТТИ А.
Сабек и П.
Соболевский, второй – крупный
специалист в области теории основ геометрии и геометризации недр; Черский,
известный ученый геолог и палеонтолог, М.
Янишевский, профессор ТТИ, па
леонтолог. В числе преподавателей ТТИ польского происхождения были так
же профессора С.
Гомеля (мать – Мазановская – полька), С.
Доборжинский,
А.
Милович, И.
Рончевский и не имеющие звания профессора С.
Жбиковский,
К.
Заранек, А.
Кржижановский, Ф.
Оссендовский.
В список включены три крупных чиновника: губернаторы Тобольской
губ. В.
Арцимович и А.
Деспот-Зенович и начальник Алтайского округа
А.
Кублицкий-Пиоттух. Все трое способствовали развитию культуры, в част
ности, народного образования, а также здравоохранения. Кублицкий-Пиоттух
в советское время стал профессором Лесного института и вел научную рабо
ту. Ряд лиц были инженерами-практиками и в процессе своей деятельности
занимались исследованием края, в их числе – горные инженеры Карпинский,
В.
Реутовский, проектировщики и строители Сибирской ж.д. Белелюбский и
В.
Роецкий.
К деятелям творческих профессий отнесены писатели и поэты Зелинский,
Пиотровский, Янушкевич, архитекторы П.
Наранович (руководил строитель
ством Томского университета), И.
Носович (городской архитектор Барнаула),
В.
Оржешко (Томск), А.
Шадевский (Тобольск), художники М.
Врубель, Зеле
невский, Цезик, музыканты и артисты Волицкий, Я.
Залесская (Ивановская),
Марцинковский. В сфере медицины работали Гржегоржевский, Грохальский,
И.
Игнатовский, Кевлич, А.
Краусская (в 1940
г. она стала заслуженным дея
телем науки РСФСР), К.
Леневич, Малиновский, Ф.
Оржешко, В.
Пирусский,
А.
Недзвецкий. Пирусский стал фактически «отцом» физкультурного движе
ния в Томске, да и во всем регионе. В Томске по его инициативе было создано
Общество содействия физическому развитию, выстроен манеж, издавались
газета и журнал «Здоровье для всех». Квартиры ряда лиц являлись своеобраз
ными салонами, местами общения ссыльных поляков (Булгак, Гуковский).
Многие (13 чел.) из указанных выше лиц за профессиональную деятель
ность в качестве медиков, преподавателей, ученых были награждены рос
сийскими орденами и медалями, чаще всего это были ордена Святой Анны,
184
Святого Станислава, медаль «В память 300-летия Дома Романовых». В числе
награжденных встречались даже бывшие ссыльные. Так, врач Ф.
Оржешко
был награжден орденами Святой Анны 2-й и 3-й степени и Св. Станивслава
3-й степени. Нередко потомки бывших ссыльных становились уже в XX
в.
крупными учеными и деятелями культуры. К потомкам ссыльного, участ
ника восстания 1863-1864
гг., М.
Кевлича относится известный российский
ученый, президент РАН Юрий Осипов [8, с. 208].
Представленный в статье материал со всей наглядностью подтверждает
тезис, в принципе, давно известный, о большом вкладе поляков в развитие
науки и культуры Сибири. Интеллектуальный потенциал польской диаспоры
Сибири определялся рядом обстоятельств, главные из которых следующие.
В числе ссыльных, особенно участников восстаний 1830-1831 и 1863-1864
гг.,
высок был процент дворян, людей с высоким уровнем образования и культу
ры. Б.
Пилсудский отмечал, что в составе польских ссыльных в Сибирь 1830
– 50-х гг. две трети принадлежали к дворянскому сословию, а в числе участ
ников восстания 1863
г. «половина были людьми образованными» [9, с. 17].
Надо также обратить внимание на большое число студентов - поляков в вузах
страны. По мнению Я.Н.
Щапова, царское правительство было заинтересова
но в подготовке специалистов - поляков в университетах России, «воспитан
ных как верноподданных» [10, с. 8]. Убедительные цифры в этой связи приво
дятся авторами сборника «Польские профессора и студенты в университетах
России». Число студентов поляков в Петербурге в 1838-1839
гг. составляло
100 чел., а на рубеже 50-60-х гг. XIX
в. – около 500, Горный институт окончи
ли от 250 до 300 поляков, Технологический – свыше 1300, Казанский универ
ситет – свыше 1100 и т.д. [11, с. 8, 46, 47, 93].
Обратим внимание на необходимость дальнейшего поиска новых фами
лий и разработки биографий уже выявленных деятелей науки и культуры –
представителей польской диаспоры. Видимо, было бы целесообразно созда
ние справочного издания «Поляки в Сибири», и в качестве удачного примера
можно сослаться на 4-томную энциклопедию «Немцы России» [12].
Библиография:
1. Kuczyński A. Syberia: Czterysta lat polskiej diaspory: Antologia historyczno-
kulturova. Wrocław, 1993.
2. Сибирь в истории и культуре польского народа. М., 2002.
3. Polacy w nauce, gospodarce i administracji na Siberii w XIX i na początku
XX weku. Wrocław, 2007.
4. Ендрыховская
Б., Сливовская
В. Просветительско-культурная деятель
ность польских ссыльных в Сибири в XIX
в. // Культурные связи России и
Польши в XI – XX
вв. М., 1988. С. 110-127.
185
5. Gałanova R. Z polskich tradycji Politechniki Tomskiej w dzialalności
naukowej, oświatowej i kulturalnej // Polacy w nauce, gospodarce i administracji
na Syberii w XIX i na początku XX weku. Wrocław, 2007. S. 289-300.
6. Вуйцик
З. Польские геологи в университетах и высших технических
училищах России // Польские профессора и студенты в университетах Рос
сии (XIX – начало XX
в.): Конференция в Казани 13-15 октября 1993
г. Вар
шава, 1995. С. 63-68.
7. Овчинникова
Л.И. Зеленевский Казимир Казимирович // Томск от А до
Я: Краткая энциклопедия города. Томск, 2004. С. 124.
8. Тобольский биографический словарь. Екатеринбург, 2004.
Пилсудский
Б. Поляки в Сибири // Сибирь в истории и культуре польского
народа. М., 2002. С. 13-30.
9. Щапов
Я.Н. Русско-польское сотрудничество в университетах дорево
люционной России как предмет исследования (Введение) // Польские профес
сора и студенты в университетах России (XIX – начало XX
в.). Варшава, 1995.
С. 7-9.
10. Польские профессора и студенты в университетах России (XIX – на
чало XX
в.). Варшава, 1995.
11. Немцы в России: Энциклопедия. В 4-х тт. М., 1999-2006.
Лилия Кальмина
СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА КАТОЛИЧЕСКОЙ ОБЩИНЫ
ВЕРХНЕУДИНСКА В НАЧАЛЕ ХХ ВЕКА
(ПО МЕТРИЧЕСКИМ КНИГАМ ВЕРХНЕУДИНСКОГО
ПОЛЬСКОГО КАТОЛИЧЕСКОГО КОСТЕЛА)
Данная статья – первая попытка реконструкции жизни католической об
щины уездного сибирского города в начале прошлого столетия по записям
в метрических книгах. Автор не претендует на полную характеристику об
щины, поскольку книги охватывают слишком короткий временной проме
жуток – с 1910 по 1923 гг. кроме того, значительная часть общины остается
вне поля его зрения, так как книги регистрируют лишь изменивших демо
графическую характеристику. Метрические записи сосредоточены в трех
шнуровых книгах: о рождениях, смерти и браке. В записях не указывается
этническая принадлежность, но, судя по материалам однодневной переписи
186
населения Верхнеудинска 7 октября 1907 г., ядро общины составляли по
ляки: 303 чел. из 336 католиков (90,1%)[1, л.51].
Записи дают основания для вывода о качественном росте католической
диаспоры Забайкалья по сравнению с ХIХ в. Если тогда наиболее значи
тельную ее часть составляли сосланные за уголовные и политические пре
ступления (за 1837-1846 гг. в Сибирь были сосланы 2484 католика [2, с.137],
а в 1860-е гг. в Сибири оказалась новая волна польской ссылки – участники
восстания 1863 г.), то в ХХ в., с отменой массовой ссылки в Сибирь, поль
ское общество пополняется, главным образом, за счет вольно приехавших.
Добровольная «внутренняя иммиграция», по выражению Б.С.
Шостакови
ча, предполагалась уже самим фактом принадлежности поляков, населяв
ших русскую часть Польши, к подданным Российской империи [3, с.62-63].
Основную часть польской диаспоры в это время составляют приписанные
к городам и гминам Могилевской, Гродненской, Минской, Виленской, Ко
венской, Люблинской, Варшавской, Петраковской, Келецкой, Плоцкой гу
берний мещане и крестьяне. Вторую по численности группу составляли со
стоявшие на службе военные (офицеры и нижние чины) и чиновники, глав
ным образом, ведомства Министерства путей сообщения. Многие из них
занимали довольно высокие посты. В частности, Иосиф Гржибовский был
начальником станции Хохотуй Забайкальской железной дороги, а Кирилл-
Игнатий Краевский - начальником станции Петровский Завод. Должность
губернского секретаря Министерства занимал Григорий Хросцицкий, в
канцелярии этого ведомства служил Адольф Кушлис-Григолович [4, л.61,
63, 68, 100]. Это были, как правило, представители дворянства. Мы насчита
ли 49 дворянских фамилий (не считая девичьих фамилий жен чи
новников,
некоторые из которых – Потоцкая, Чарторысская – были представительница
ми польской родовой аристократии). Наконец, третья группа - ссыльнопосе
ленцы и крестьяне из разных волостей Верхнеудинского уезда, по-видимому,
бывшие каторжане и ссыльнопоселенцы, приписанные к местным крестьян
ским обществам после отбытия наказания. Метрические книги дают возмож
ность определить места компактного поселения сосланных в Забайкалье по
ляков: Погромнинская, Петровская, Малетинская волости Верхнеудинского
уезда, Кударинская волость Селенгинского уезда, Александровская волость
Читинского уезда.
Официальной статистикой зафиксирован стабильный рост процента ка
толиков в населении Забайкалья в первом десятилетии ХХ в. [5, с.85], а по
метрическим записям можно проследить изменения в принципах их расселе
ния. Если в первой половине ХIХ
в. вышедшие на поселение после отбытия
каторжных работ поляки часто избирали для жительства города Нерчинский
Завод и Троицкосавск [6, с.54], то в начале ХХ в. значительная их часть осе
187
дает в Верхнеудинске (здесь родилось около трети всех детей, записанных в
метрические книги костела в этот период) [4, Л.1-161] и на железнодорожных
станциях Онохой, Заиграево, Танхой, Петровский Завод, Кедровая, Пере
емная, Горхон, Татаурово, Илька, Оловянная. Особенно заметна польская
«прослойка» в Хилке и Мысовой. Налицо тяготение поляков к району Транс
сибирской магистрали, которая неизбежно формировала определенную
инфрастуктуру, тем более что среди них было много квалифицированных
специалистов – инженеров и путейских рабочих. Концентрацию поляков в
новых экономических центрах, получивших импульс к развитию после стро
ительства железной дороги, и отток их из городов, оказавшихся в стороне от
магистрали, отмечает и официальная статистика [7, вед.5; 8, вед.5].
Данные метрических книг позволяют сделать предварительные выводы о
заметном повышении рождаемости за прошедшие полвека. В 1858 г. в като
лической диаспоре численностью около 800 чел. ежегодно рождалось лишь
два-три младенца [9, с.37]. Низкая рождаемость была обусловлена высоким
процентом пожилых людей и диспропорцией мужского и женского населе
ния - обычным явлением в колонизуемом крае. В начале ХХ в. меньшее по
абсолютной численности католическое общество (в 1907 г. в Верхнеудинске и
уезде жил 541 католик) [8, вед.5] дало высокие цифры рождаемости, что так
же свидетельствовало о качественном изменении диаспоры, где теперь пре
обладало вольное населения детородного возраста, и диспропорция между
полами постепенно ликвидировалась. Рождаемость и смертность в католиче
ской общине за 11 лет с 1910 по 1920 гг. наглядно иллюстрируется статисти
ческими данными (см. табл. 1.).
Следует иметь в виду, что фактическое число рождений не совпадает с
числом записей в метрических книгах, так как детей из-за отдаленности от
города, где был священнослужитель, крестили не сразу, а по мере приезда
родителей в Верхнеудинск: через несколько месяцев, спустя год и даже не
сколько лет. Например, семья Цабала крестила в один день сразу четверых
детей, родившихся в 1902 - 1910 гг. [4, л.
35-37]. К тому же не прошедшие по
каким-либо причинам обряд крещения в детстве крестились в зрелом воз
расте, что тоже фиксировалось метрическими книгами. Нами обнаружены
три случая перехода в католичество из иудаизма [4, л.
93-94, 126-127, 146].
Наконец, в четырех случаях в костеле проводился полный обряд крещения
ребенка, при рождении крещенного одной водой - обряд в таких случаях про
водила какая-нибудь местная старушка. Это допускалось опять-таки из-за
отсутствия в данном селении священнослужителя. В числе этих четверых
были двое детей принявшей католицизм еврейки [4, л.
112-113, 129, 139-140].
188
Таблица 1*
Естественное движение населения по данным метрических книг
Врхнеудинского польского костела
Годы
Родилось
В т.ч. мальчиков
девочек
Умерло
В т.ч. мужчин
Женщин
Естественный
прирост
1911
* В таблицу не включены данные о смерти военнопленных в 1915 и 1916 гг.,
соответственно 566 и 45.
Коэффициент рождаемости в католической диаспоре - 46,5 - соответство
вал среднему коэффициенту по региону, хотя метрические записи фиксиру
ют значительное число многодетных семей: четверо, шестеро детей не были
редкостью [4, л. 45, 86, 71, 109, 147, 160; 10, л. 1, 99, 102]. За 14 лет 18 детей,
зарегистрированных в книгах, были рождены вне брака, в двух случаях ма
тери остались неизвестны (видимо, детей они подбросили).
Коэффициент смертности у католиков был ниже среднего – 18,9, а младен
ческая смертность, по нашим подсчетам, пусть очень приблизительным, не
доходила до 60 на 1000 рождений, то есть была даже меньшей, чем у евреев, у
которых ее уровень был значительно ниже, чем в целом по региону [11, с.28].
Обращает на себя внимание значительное превышение мужской смертно
сти над женской. Самый высокий процент смертей дают возрастные когорты
20-29 лет и старше 60 лет. В первой из них высокая смертность обусловлена
частыми эпидемиями инфекционных заболеваний среди нижних армейских
189
чинов. Мужчины также чаще становились жертвами насильственной смерти
и несчастных случаев (таких зафиксировано 22). В младенческом возрасте
мальчики чаще умирали от детских инфекций. Но в среднем продолжитель
ность жизни была довольно высокой: в десяти случаях смерть наступила в
возрасте 80 лет и старше. Мещанин Ковенской губернии Казимир Крушин
ский скончался в возрасте 98 лет, а мещанин Виленской губернии Казимир
Марковский дожил до 99 лет [10, л.20, 109].
Численность причастившихся перед смертью невелика – 34 за 11 лет. Как
правило, это умершие в лазарете и лица преклонного возраста. При обшир
ности территории поспеть ко всем умирающим священнослужитель был не в
силах. Хоронили покойников в Верхнеудинске на новом католическом клад
бище, которое появилось, по-видимому, в 1912 г. (до этого, судя по записям,
хоронили на городском кладбище), в других населенных пунктах – на общих
кладбищах. В том случае, если капеллан не успевал к похоронам, обряд над
покойным совершали миряне.
К сожалению, в книгах практически не указан социальный состав воспре
емников – крестных родителей, и по этим документам сложно судить о том,
насколько безболезненно происходила адаптация поляков в регионе. Пред
ставители местной элиты в роли воспреемников – свидетельство признания
ссыльных и их успешной интеграции в здешнее общество [12, с. 26-27]. Но,
поскольку в изучаемый период большинство поляков были добровольными
переселенцами, для них подобная форма натурализации стала уже не столь
важной. Крестными родителями чаще всего были близкие родственники – бра
тья, сестры отца или матери новорожденного [4, л. 29, 38, 70, 84, 87]. Обычным
явлением был «обмен» воспреемниками, когда две супружеские пары одно
временно приходили крестить своих детей, поочередно играя роль крестных
родителей. Например, коллежский регистратор Аукштальнис был воспреем
ником сына управляющего Кяхтинским таможенным постом Казимира Пали
шевского, а тот, в свою очередь, в этот же день стал крестным отцом сына
Аукштальниса [4, л. 115-116].
Сословная принадлежность или должность крестных родителей указыва
лась лишь в двух группах: у состоящих на государственной службе военных
чиновников и у дворян. В первом случае в качестве воспреемников высту
пали, как правило, сослуживцы родителей новорожденного и их жены [4, л.
43, 47, 65]. Дворяне свои титулы перечисляли полностью: «…воспреемники
Полковник 11-го Восточно-Сибирского Ея Величества Марии Федоровны
полка Леонард Францевич Дунин-Брузовский и Евгения Иосифовна Слу
чевская, Потомственная Дворянка» [4, л.72]. Даже когда они крестили детей
из ссыльных, все титулы перечислялись с той же долей аристократического
тщеславия [4, л.44].
190
К сожалению, в книгах часто отсутствует указание на социальное поло
жение одного из новобрачных. Анализ имеющихся данных не дает возмож
ности с уверенностью сделать вывод о наличии (или отсутствии) тенденции
заключения брака с человеком «своего круга», хотя внутрисословных браков
все же большинство. Средний брачный возраст высокий – 30,2 года для жени
ха и 22,9 для невесты [13, л.1-45], что вполне объяснимо: на новом месте ухо
дило много времени на адаптацию и создание материальной основы суще
ствования семьи. Как правило, жених был старше невесты, и только в семи
парах – наоборот. В большинстве случаев жених и невеста в брак вступали
впервые. В девяти случаях брак был вторым для мужчины, и в 25 – для жен
щины, в трех случаях брачный союз заключили вдовец с вдовой. В 1921-1922
гг. зафиксировано множество случаев женитьбы на вдовах, чьи мужья, види
мо, погибли во время Первой мировой войны.
В восьми случаях брак заключался на основании индульта (разрешения) –
вначале Архиепископа Могилевского, который был Митрополитом всех Римско-
Католических церквей на территории Российской империи [14, ст. 18-19, 23], а
с 1919 г. – Иркутского Декана (Благочинного). В трех случаях разрешение на
брак потребовалось потому, что один из новобрачных придерживался другой
веры, в остальных пяти причина непонятна. Фактов развода не зафиксировано,
даже книги разводов не обнаружено. (У приверженцев иудаизма расторжение
брака было делом достаточно простым и даже иногда проводилось заочно [15, с.
155]. Вполне ординарным явлением развод был даже в мусульманской общине
[16, л. 14-15; 17, л. 10-11]).
Революционные потрясения 1917 г. получили любопытное отражение в
книгах: с ноября обнаруживаются записи «гражданин Люблинской» или
«гражданин Варшавской губернии». В дальнейшем наблюдается причудли
вый симбиоз из реалий старой и новой жизни: у ребенка дворян Седлецкой
губернии в роли крестных выступают граждане Верхнеудинска, а воспреем
ник ребенка граждан Виленской губернии Домбовских - дворянин Юлиан
Погоржельский [4, л.120, 126-128]. Обращает на себя внимание еще одно
явление: многие поляки называют себя гражданами Польской республики,
хотя с дореволюционных времен живут в Забайкалье и занимают те же по
сты, как, например, начальник станции Петровский Завод Краевский или
Верхнеудинский провизор Мацеевский [4, л. 138]. Судя по всему, свою этни
ческую принадлежность они автоматически приравняли к подданству, и за
пись в книге была сделана с их слов. Более того, в зависимости от изменения
статуса Польши поляки «меняли» и собственный статус. В частности, Нико
лай и Ольга Ковалевские дважды сделали в книге запись о рождении дочери:
в 1921 г. они записались польскими подданными, а в 1922 г., по-видимому,
узнав о провозглашении Польской республики, назвались ее гражданами [4,
191
л. 161]. Точно так же, взяв за основу национальную принадлежность, записы
ваются армянскими и литовскими гражданами другие члены католической
общины. В книгах в это время царит полная путаница: с «гражданином Ли
товской республики» соседствует «гражданин Виленской губернии». Запись
о рождении ребенка вне брака теперь не вносится, в книге просто указывает
ся имя матери без всяких комментариев, что можно считать некоторого рода
эмансипацией женщин.
В 1918-1922 гг. католическая община Верхнеудинска в значительной сте
пени пополняется за счет иностранных подданных. В 1920 г. в метрических
книгах записано заключение 94 браков – в большинстве случаев американ
цев, немецких, австрийских, венгерских, чехословацких военнопленных с
местными женщинами, крещение их детей. Собственно поляки на этом фоне
составляют довольно небольшую прослойку.
Таков «срез» католического общества забайкальского города в короткий,
но насыщенный событиями период российской истории, восстановленный
по метрическим книгам. Это совершенно уникальный источник, из кото
рого можно вывести не только абсолютные цифры, временами даже более
точные, чем данные официальной статистики, но и восстановить места «ис
хода» и географию расселения членов общины, изменения в их сословно-
имущественном положении, демографический облик семей, а также воссо
здать общую атмосферу эпохи с ее интонацией и настроением.
Библиография:
1. Национальный архив Республики Бурятия (НАРБ). Ф.10. Оп.1. Д. 2124.
Л. 51.
2. Анучин Е.Н. Исследования о проценте сосланных в Сибирь в пери
од 1837-1846 годов. Материалы для уголовной статистики России. – СПб.,
1873. – С. 137.
3. Шостакович Б. В. Поляки в Сибири: страницы истории // Поляки в
Бурятии. –Улан-Удэ, 1996. – С. 62-63.
4. НАРБ. Ф.526. Оп.1. Д. 1.
5. Обзор Забайкальской области за 1910 год. – Чита, 1914. – С 85.
6. Семенов Е.В. Поляки в Нерчинске в конце ХVIII- первой половине
ХIХ в. // История и культура поляков в Сибири: Сб. ст. межрег. науч.-практ.
конф. «История и культура поляков Сибири» 2005-2006 гг. – Красноярск,
2006. – С. 54.
7. Обзор Забайкальской области за 1904 г. – Чита, 1905. - Вед. №5;
8. Обзор Забайкальской области за 1907 г. – Чита, 1908. – Вед. №5.
9. Голосовская Т.В. Проблема численности и социального состава насе
ления католической (польской) диаспоры Забайкальской области в середине
192
ХIХ - начале ХХ в. // Исследования молодых ученых. Вып. III. – Улан-Удэ,
2002.
10. НАРБ. Ф. 526. Оп. 1. Д. 2.
11. Гончаров Ю.М. Еврейская семья Сибири в конце ХIХ - начале ХХ вв.:
демографическое развитие // История еврейских общин Сибири и Дальнего
Востока. Мат-лы II регион. науч.- практ. конф. 25-27 августа 2001 г., г. Ир
кутск. – Красноярск: Иркутск, 2001.
12. Крих А.А. Барские конфедераты на поселении в г. Таре (последняя
треть ХYIIIв.) // История и культура поляков в Сибири: Сб. ст. межрег.
науч.-практ. конф. «История и культура поляков Сибири»2005-2006 гг. –
Красноярск, 2006.
13. НАРБ. Ф. 526. Оп. 1. Д. 3.
14. Свод учреждений и уставов управления духовных дел иностранных
исповеданий христианских и иноверных // Свод Законов Российской импе
рии. – Кн. 3.– Т. XI. – Ч. 1.
15. Кальмина Л.В. Еврейская семья в Восточной Сибири (середина ХIХ –
начало ХХ в.): опыт историко-демографической характеристики (по материа
лам метрических книг еврейских общин) // Семья в ракурсе социального зна
ния. – Барнаул, 2001.
16. НАРБ. Ф. 527. Оп. 1. Д. 5.
17. НАРБ. Ф. 527. Оп. 1. Д. 6.
Елена Седова
НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПРИОРИТЕТЫ В РЕЛИГИОЗНОМ ВОСПИТАНИИ ДЕТЕЙ
РУССКОЙ ЭМИГРАЦИИ «ПЕРВОЙ ВОЛНЫ»
Русская «межвоенная» эмиграция – это особый социальный, культурный и
религиозный феномен. В условиях оторванности от России в русском зарубе
жье «первой волны» среди многочисленных российских изгнанников произо
шло возрождение религиозного чувства. Православие стало нитью, связываю
щей их с родиной. И не случайно, куда бы ни забрасывала судьба эмигрантов,
всюду создавались если не церкви, то часовни (особенно рядом со школами).
Православные храмы стали центрами духовного общения, объединяя людей
разного возраста, положения и взглядов и способствуя сохранению российской
ментальности, национальных традиций и языка. Значительная часть русской
интеллигенции, оказавшейся за пределами России, пришла к внутреннему
193
убеждению, что «безбожие есть дело глупейшее и вреднейшее из всех, за
тевавшихся человечеством» [1,99], и православная церковь привлекала даже
религиозно-индифферентную интеллигенцию в стены храмов, молельных до
мов возможностью общения, осознания своей причастности к русской истории,
к русской духовной культуре. Поэтому немалая часть эмигрантской интелли
генции, до отъезда не знавшая дороги к храму, начинает участвовать в жизни
своего прихода, посылать детей в православные лагеря для молодежи.
Религия и церковь, став фактором национальной идентификации в
условиях эмиграции, вызвали необходимость осмысления ее социально-
педагогической роли в формировании детей и молодежи, изучения особен
ностей религиозного воспитания, что потребовало подготовки православных
священников, богословов и педагогов. В Париже активно работали Высшие
Православные Богословские Курсы - с 1925 Богословский православный ин
ститут им. Св. Сергия, Богословский институт Св. Владимира был создан в
1932 г. в Харбине на основе богословско-пастырских курсов. По мнению В.В.
Зеньковского, необходимо было не только накормить, одеть, обучить детей,
но, прежде всего, позаботиться «о душе детской, о ее выпрямлении и оздо
ровлении, о ее освобождении от тяжелого груза всего пережитого», а также
дать эмигрантским детям «религиозное питание» [2,160].
Многие выдающиеся мыслители и педагоги российского зарубежья (Н.Н.
Афанасьев, К.А. Ельчанинов, Л.А. Зандер, прот. С. Четвериков и др.) считали,
что в основе национального воспитания должна лежать религия. «В детях наше
будущее, - отмечали педагоги, - и, если мы хотим видеть будущее поколение,
идущее нам на смену, религиозным, преданным родине и умеющим работать,
мы должны приложить все усилия, чтобы сделать их таковыми» [3,22].
Так, И.А. Ильин в числе основных средств патриотического воспита
ния называет жития святых и героев, которые пленяют воображение ребен
ка примерами национальной святости и национальной доблести. «Русскость
святого» пробуждает в ребёнке чувство соучастия в святых делах, а «рус
скость героя» дает веру в силу своего народа, «все это, вместе взятое, есть
настоящая школа русского национального характера» [4,239]. К националь
ным ценностям и одновременно средствам воспитания И. Ильин относит
молитву, как сосредоточенную и страстную обращенность к Богу, которая
дает ребенку духовную гармонию. При этом ребенок
не обязательно должен
стать православным, но воспитание должно быть направлено на то, чтобы
он не стал враждебен православию: «Неправославный может быть верным
русским патриотом и доблестным русским гражданином; но человек, враж
дебный православию, - не найдет доступа к священным тайникам русского
духа и русского миропонимания, он
останется чужеродным в стране, своего
рода внутренним неприятелем» [4,238] .
194
В наследии В.В. Зеньковского выстраивается целостное понимание целей,
форм, задач национального воспитания и образования на основе православия,
идея которого является интегративной, глубоко пронизывающей все его твор
чество. Главную цель национального воспитания он видел в посвящении всех
сил служению Родине и в подготовке к этому служению. Универсальной цен
ностью русской школы Зеньковский считает православие, потому что только
оно обеспечивает подлинную свободу личности, делает возможной насыщен
ную духовную жизнь, непрекращающееся нравственное становление.
Религиозное воспитание детей и молодежи в эмиграции осуществлялось
как в учебное, так и внеучебное время. Учащиеся принимали участие в богос
лужениях, крестных ходах, занимались на специальных занятиях углублен
ного изучения религии. Осознание самоценности общества, воспитанного в
свете христианской нравственности и неразрывной связи воспитания с пра
вославной церковью, на практике привело к возникновению в Русском Зару
бежье нескольких форм организации самого процесса: преподавание Закона
Божия в курсе «Россики»; организация пришкольных церквей и молелен; уча
стие в христианских союзах, движениях и объединениях. Разрабатывая более
конкретные методы религиозного национального воспитания, протоиерей
Востоков выделил четыре компонента этого процесса: участие в литургии;
усвоение примеров русских святых, «бывших не только молитвенниками, но
и мудрыми строителями отечества»; «усвоение истины, что Православный
Царь необходим нам для возрождения страны»; передача дела воспитания в
школе исповедникам завета «За Веру, Царя и Отечество» [5,29].
Специальной Комиссией (о. С. Булгаков, П.Д. Долгоруков, В.В. Зеньков
ский, о. Яков Ктитаров, о. С. Четвериков) после многочисленных обсужде
ний было принято решение о создании 3-х концентров по курсу Закона Бо
жьего (младший - подготовительные классы; средний - 1-4 классы; старший
5-8 классы), чем обеспечивалась относительная законченность круга знаний
даже при невозможности пройти всю школу. В приготовительном классе со
общались элементарные сведения из всех отделов Закона Божия (молитвы,
священная история, краткий катехизис и богослужение); 1-3 класс - изучение
курса священной истории Ветхого и Нового Завета; 4 класс - общая история
Христианской Церкви; 5 класс - история Русской Церкви, ее влияние на раз
личные эпохи, нравы, просвещение и так далее; 6 класс - чтение Священного
Писания; 7 класс- курс Христианского вероучения; 8 класс - курс христиан
ского нравоучения [6]. Для прохождения курса Закона Божьего отводилось 2
учебных часа в неделю.
Однако далеко не все дети эмиграции могли посещать русские школы, и,
как писал кн. П.Д. Долгоруков в докладе «О мерах борьбы против денацио
нализации русских беженских детей» (1924), когда нет возможности создать
195
русское полное учебное заведение и когда дети помещаются в иностранные
школы, то, во избежание денационализации их, следует устраивать допол
нительные русские курсы по преподаванию Закона Божия, русского языка и
литературы, истории и географии России, родиноведения [7].
Значительная роль в религиозном воспитании молодого поколения россий
ской эмиграции и разработке религиозно-философских вопросов принадлежала
Религиозно-педагогическому кабинету (пред. В.В. Зеньковский). В нем сотруд
ничали Л.А. Зандер, И.А. Лаговской, С.А. Четвериков и др. Кабинет в основ
ном занимался религиозным воспитанием детей, не охваченных деятельностью
церковных приходов. Религиозно-педагогический кабинет принимал активное
участие в работе летних лагерей, создаваемых Русским христианским студен
ческим движением. При поддержке кабинета были созданы группы религиозно
го образования. Уже в 20-е годы в Париже были открыты церковно-приходские
школы, в которых занятия проводились по русским национальным предметам
(Закон Божий, русский язык, история, география и литература России) для де
тей, учащихся в иностранных школах. Занятия проводились раз в неделю (в
свободный от занятий день), каждая школа обслуживала около 50 человек, дети,
в зависимости от уровня подготовки, были разделены на три группы, здесь же
они получали горячий завтрак [8,134]. Дети, посещавшие церковно-приходские
школы, находились в русской культурной среде, что способствовало формиро
ванию и укреплению национального самосознания молодежи.
В 1930-е гг., когда число русских учебных заведений значительно сократи
лось, детям, обучавшимся в иностранных школах, стала угрожать опасность
перехода в другую веру. Справедливо опасаясь денационализации, религиоз
ная и педагогическая общественность эмиграции усилила работу по созда
нию воскресно-четверговых школ, которые компенсировали недостаток рус
ских учебно-воспитательных учреждений. Воскресно-четверговые школы в
основном были организованы при приходах и русских колониях и существо
вали на местные сборы и на ассигнования Учебно-просветительного комитета
и Учебного отдела епархиального управления. Целью занятий в них являлось
воспитание детей в духе православной церкви и ознакомление их с русской
историей, литературой, русским бытом и культурой. Сотрудники Религиозно-
педагогического кабинета справедливо полагали, что «национальное воспи
тание осуществляется лишь через уяснение религиозного смысла чувства
Родины… Пути воспитания национального чувства идут лишь через общее
развитие духовной жизни, а не через обрядовую религиозность» [9,6].
Воскресно-четверговые школы посещали дети от 5 до 18 лет, посещение
было добровольное и только в праздничные и выходные дни (воскресенье и
четверг). При этом учителя разрабатывали программы занятий и новые ме
тоды и пути преподавания. Учащиеся, посещавшие воскресно-четверговые
196
школы около 4-5 лет, получали довольно систематические знания, главное,
находились в русской культурной среде [10,29]. В конце учебного года уче
никам школ выдавались свидетельства.
В зависимости от возраста и развития дети были поделены на несколько
групп: младшая группа (5-9 лет) - занятия носили характер детского сада:
дети рисовали, играли, пели национальные песни, слушали русские сказки,
учились читать и писать по-русски, а также учили молитвы и проходили в
отдельных рассказах Ветхий и Новый Завет, рассказы о житии святых связы
вались с именинами детей; средняя группа (10-14 лет) - велись беседы по ре
лигиозным вопросам и отечествоведению; старшая группа (14-18 лет) - заня
тия проводились по четвергам и носили учебный характер. Здесь изучались
Закон Божий, русский язык, история, география и литература России. По вос
кресеньям, после беседы по Закону Божьему [11,8], занятия носили характер
детского клуба. Ежегодно избиралась тема занятий, например Пушкин.
Ежемесячно устраивался школьный праздник, где в картинках волшеб
ного фонаря показывалось все пройденное по Закону Божьему и по русской
истории. В школе обязательно отмечались все православные и национальные
праздники – ставилась рождественская елка, широко праздновались Масле
ница, Благовещение (в этот день дети выпускали птичку), Пасха и другие
праздники, устраивались экскурсии, вечера для старших и утренники для
младших. На летнее время детей отправляли в колонии недалеко от города.
Таким образом, целенаправленная и непрерывная работа по религиозному
и национальному воспитанию российских изгнанников позволила не утерять в
рассеянии ни любви к покинутой Родине, ни стремления трудиться на её благо.
Библиография:
1. Зеньковкий В.В. Педагогика. - М., 1996.
2. Зеньковский В.В. Дети эмиграции. Прага, 1925.
3. Шумкина А. Воскресная школа // Вестник РСХД. Париж, 1927. № 6.
С. 22-23.
4. Ильин И.А Путь к очевидности. - М., 1993.
5. Бюллетень Педагогического Бюро по делам средней и низшей русской
школы заграницей. Прага, 1924. № 3.
6. ГАРФ. Ф. 5785 Оп.2., Д.41. Л.13
7. ГАРФ, Ф. 5785, Оп. 2, Д. 23. Л.143
8. Зарубежная русская школа. 1920-1924. - Париж, 1924.
9. Вестник РСХД. - Париж, 1929. № 3.
10. Бюллетень Педагогического Бюро по делам средней и низшей русской
школы за границей. Прага.1923. № 3.
11. Вестник РСХД. - Париж, 1929. - №6.
197
Вера Клюева
«МРАКОБЕС» ИЛИ «ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ ВРАГ»:
КОНСТРУИРОВАНИЕ СТЕРЕОТИПОВ ОБРАЗА ВЕРУЮЩЕГО
(1950-1960-Е ГГ.)
Советский Союз строил новое государство, в котором не было места для
религиозной составляющей. Формально религиозные объединения могли
существовать в рамках действующего законодательства. Однако в обществе
культивировались антирелигиозные настроения, которые сопровождались
государственными антицерковными акциями: изъятием ценностей, находив
шихся в распоряжении религиозных общин, национализацией культовых зда
ний, жестким административным и негласным контролем над деятельностью
священнослужителей и верующих. Несмотря на то, что в Конституции СССР
1936 г. утверждалось право на свободу совести: «…Свобода отправления ре
лигиозных культов и свобода антирелигиозной пропаганды признается за все
ми гражданами» (Ст. 124) [1. с.
361], мало кто из верующих знал об этом.
Во второй половине XX в. в стране выросло первое поколение, не получившее
религиозного воспитания. Молодежь и люди среднего возраста (20-40-летние)
во многом воспринимали религию как нечто отжившее, не имеющее право на
существование в стране «победившего социализма». Агрессивные вульгарно-
атеистические взгляды преобладали в обществе и в начале 1940-х гг.
В общественном сознании существовало несколько стереотипов в отно
шении верующих. В первые послереволюционные годы (до 1929 г.) к ре
лигиозным людям зачастую относились как к «одураченным» или «неве
жественным», которых обманывали проповедники и священнослужители
всех конфессий, о чем свидетельствуют название газетных статей: «Стригут
овец духовных» [2. с.
4], «Беззастенчивое одурачивание. У братьев еванге
листов» и др. [3. с.
4]. Деятельность духовенства во многом воспринималась
как попытка приспособиться к советской власти:
«в церквях и мечетях ежедневно агитируют попы и муллы. Они при
способляются к условиям советской действительности. Некоторые ста
раются доказать, что они целиком за советскую власть» [4. л.
29].
После принятия постановления ВЦИК и СНК «О религиозных объеди
нениях» (8.04.1929 г.), когда большинство религиозных организаций было
распущено, восприятие верующих, тайно собирающихся на молитвенные
собрания по частным домам, стало отрицательным. Закрытые собрания вы
зывали настороженность и негативизм, особенно при все усиливавшихся
государственных антицерковных действиях. В антирелигиозных журналах
появляется уничижительная характеристика:
198
«Всякая религиозная организация по природе своей контрреволюционна.
Всякий, кто проповедует религию, кто занимается церковной или сектант
ской деятельностью – творит контрреволюционное дело, ибо религия – не
примиримый враг коммунизма» [Цит. по 5].
В период Великой Отечественной войны в государственной политике стра
ны произошел отход от жестких антирелигиозных принципов. В 1943 г. Со
внарком СССР принял постановление об образовании Совета по делам РПЦ,
который стал частью системы центральных государственных учреждений
страны и относился к непосредственному ведению Правительства СССР. Год
спустя, в 1944 г., создается Совет по делам религиозных культов, в ведение
которого находились все остальные конфессии и деноминации [6. с.
82,
108].
Это не означало примирения с религиозными настроениями части советских
граждан. Одновременно, с возможностью получения регистрации частью ре
лигиозных объединений, ЦК КПСС принимает постановление «Об организа
ции научно-просветительской пропаганды» (1944 г.).
Тон в создании и распространении образа «одурманенного религиозной
пропагандой несознательного гражданина» задавала государственная идео
логическая машина. При этом однозначного отношения как к религиозным
общинам, так и отдельным верующим выработано не было. В официальных
документах религия в целом подавалась как реакционное явление. К середине
1950-х гг. советское правительство в постановлении «О крупных недостатках
в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения» (7.07.1954 г.) пред
ложило свое видение деятельности религиозных объединений, которое и было
принято «на вооружение» партийными и советскими органами в регионах.
«Надо решительно покончить с пассивностью в отношении к религии,
разоблачать реакционную сущность религии и тот вред, который она при
носит, отвлекая часть граждан нашей страны от сознательного и актив
ного участия в коммунистическом строительстве. […] Церковь и различные
религиозные секты значительно оживили свою деятельность, укрепили свои
кадры и, гибко приспосабливаясь к современным условиям, усиленно рас
пространяют религиозную идеологию среди отсталых слоев населения. […]
Религиозные предрассудки и суеверия отравляют сознание части советских
людей, мешают их сознательному и активному участию в строительстве
коммунизма.» [7. с.
517].
На местах партийные органы также повторяли риторику ЦК, указывая на
«вред религиозных взглядов» и тот факт, что религиозная идеология высту
пает «прямым антиподом научной социалистической идеологии» [8. л.
4].
В следующем постановлении ЦК КПСС «Об ошибках в проведении
научно-атеистической пропаганды среди населения» (10.11.1954 г.) делается
попытка частичного оправдания религиозности населения:
199
«большинство населения Советского Союза давно уже освободилось
от религиозных пережитков; неизмеримо выросла сознательность трудя
щихся. Вместе с тем нельзя не учитывать того, что имеются и гражда
не, которые, активно участвуя в жизни страны и честно выполняя перед
Родиной свой гражданский долг, находятся еще под влиянием разного рода
религиозных верований. К этим верующим людям партия всегда требовала
и впредь будет требовать чуткого, внимательного отношения. […] Напро
тив, всякого рода административные меры и оскорбительные выпады про
тив верующих и церковнослужителей могут принести лишь вред, привести
к закреплению и даже усилению у них религиозных предрассудков». И далее
«борьба против религиозных предрассудков в настоящее время должна рас
сматриваться как идеологическая борьба научного, материалистического
мировоззрения против антинаучного, религиозного мировоззрения» [9. с. 79].
Тезис об идеологической борьбе повторялся и в атеистической литературе:
«В результате победы социализма и перехода религиозных организаций
на позиции лояльного отношения к Советской власти изменились и условия
борьбы с религией. Религиозно-церковные организации перестали быть поли
тическими врагами, оставаясь идеологическими противниками» [1. с.
358].
Борьба с идеологическим противником должна была проходить, прежде
всего, на идеологическом фронте: в системе образования (школах, училищах
и вузах) и научно-популярных изданиях, периодической печати, сферах куль
туры (художественной литературе, кинофильмах и радиопостановках).
В школах велась обязательная атеистическая работа, выявлялись дети ве
рующих, во время уроков поводилось сравнение естественно-научных зна
ний и религиозных представлений. В постановлении «О крупных недостат
ках в научно-атеистической пропаганде и мерах её улучшения» (7.07.1954 г.)
говорится: «…Преподавание предметов (история, литература, естествозна
ние, физика, химия и
т.
д.) насытить атеистическим содержанием…» [Цит. по
5]. По словам завуча школы г.
Тобольска:
«нет ни одной науки, ни одной учебной дисциплины, которая не давала бы
правильных научно-атеистических выводов о закономерности развития при
роды и общества, об отсутствии сверхъестественных сил, чудес» [10. с.
3].
Зачастую интонации, с которыми все это произносилось, были оскорби
тельными для религиозных чувств детей. При этом антирелигиозная пропа
ганда в школе достигала своего накала в момент внешнего воздействия, на
пример, под влиянием проходивших в городе судов или демонстрировавших
ся кинофильмов. С большими трудностями сталкивались дети верующих в
средней школе в связи с атеистической направленностью преподавания. Ре
лигиозная молодежь, выделяясь внешним видом и одеждой, была обречена
на замкнутость. Их появление в общественных местах нередко выливалось в
200
травлю, вплоть до избиений [11. с.
804-805]. А ведь именно такое поведение
свидетельствовало об убежденности верующих в своей правоте, и, в связи с
этим, готовности пострадать «за веру». Отказ ребенка вступать в пионеры
воспринимался лишь как страх перед родителями, которые запрещают, но не
как сознательное решение. Но дети пытались отстаивать свое мнение. Напри
мер, сестры Лида и Ирма Гиль мотивировали свой отказ тем, что: «А разве
пионер или не пионер не все равно?», «А что, пионеры, лучше всех? А нет
разве среди комсомольцев хулиганов? Сколько хочешь» [12. с.
3]. Девочки за
давали недетские вопросы и поднимали недетские проблемы, а в результате
получили клеймо «умудренных скептиков». Вероятно, педагогам было слож
но общаться с такими детьми, пытавшимся отстаивать свое мнение, несо
впадающее с господствовавшей идеологией. Куда проще представить их «за
блудшими овечками», подпавшими под влияние несознательных взрослых.
Сложно судить, насколько осознанно шло формирование отрицательного,
вплоть до полного неприятия, отношения к детям из религиозных семей. Во
много это зависело от точки зрения учителей. Кто-то во время уроков ис
пользовал научно-атеистический материал, а другие на факультативных уро
ках читали вслух книгу о зверствах сектантов-пятидесятников, которые при
носили в жертву детей. Результатом такого чтения стала травля и избиение
пятерых учеников из пятидесятнических семей. (Хотя этот эпизод относится
к более позднему времени – 1974 г., подобные учителя работали в школах и
раньше) [11. с.
804-805].
Наибольшее влияние на формирование восприятия образа верующих
оказывал кинематограф. Возможно, свою роль в этом играла и художествен
ная литература, в частности, литература для детей и подростков. В середине
1950-х – начале 1960-х гг. был написан ряд повестей, в которых главными
героями выступали верующие. Можно назвать такие повести, как «Старшая
сестра» (автор Л.
Воронкова, 1955), «Грешница» (автор Н.
Евдокимов, 1960),
«Чудотворная» (автор В.
Тендряков, 1958), «Козыри монаха Григория» (автор
А.
Ананьев, 1964), «В союзе с Аристотелем» (автор Г.
Михасенко, 1965) и дру
гие. По многим произведениям снимались кинофильмы (например, «Греш
ница» (Мосфильм, 1962 г.); «Чудотворная» (Мосфильм, 1960 г.) «Тучи над
Борском» (Мосфильм, 1960), «Чудотворец из Бирюлево» (Центрнаучфильм,
1958) и др.). Оценить художественную ценность большинства из них сейчас
не представляется возможным. Однако получить некоторое представление
об их содержании можно.
«…Некоторые художники думают, что важнее всего показать наибо
лее страшные, наиболее уродливые проявления религиозного фанатизма.
Например, в фильме «Тучи над Борском» показана попытка сектантов-
пятидесятников распять на кресте одну из девушек, завербованных в секту.
201
Такие случаи, бесспорно, имели место. Однако если мы хотим художествен
ными средствами убедить зрителя в том, какой вред наносит религия со
ветским людям, то подобный факт, на наш взгляд, не может быть положен
в основу атеистических выводов. Почему? Да по той простой причине, что
этот факт не типичен для деятельности большинства церковных и сек
тантских организаций» [13. л.
82].
Весь культурный фон создавал резко отрицательный образ религиозно
го человека. При этом нейтральная интонация касалась верующих т.н. «тра
диционных» конфессий – православных и мусульман: «Борьба с религией
сводится нередко к борьбе с сектантами, проявляя при этом почти полное
равнодушие к борьбе с мусульманским и другими вероисповеданиями» [Цит.
по 14]. Другие верующие, т.н. сектанты, делились на разрешенных, т.е. вхо
дящих в Союз евангельских христиан-баптистов (более известны в обществе
как баптисты) и запрещенных, т.н. «изуверские» секты. В 1961 г. Совет по
делам религий при Совете Министров СССР утвердил инструкцию, в кото
рой подтверждалось уже сложившееся отношение к части «сектантов»: не
допускались к регистрации «религиозные общества и группы верующих,
принадлежащих сектам, вероучение и характер которых носит антигосудар
ственный и изуверский характер: иеговисты, пятидесятники, истинно право
славные христиане, истинно православная церковь, адвентисты-реформисты
и т.п.» [15. с.
264]. Источниками пополнения сект считались дети и родствен
ники сектантов, верующие, вышедшие из других церквей, и прежде всего, из
русской православной церкви.
В обществе существовал социальный заказ на создание образа «внутрен
него врага» – религиозного фанатика. Такой образ создавался и поддержи
вался, прежде всего, в прессе. Поэтому журналисты рисовали портреты ве
рующих, в религиозном экстазе не жалеющих ни себя, ни своих близких.
«Отблески пламени выхватывают из темноты покрытый мелкой испа
риной лоб фанатика, недобрый прищур раскосых глаз, сухие тонкие губы»
[16. с.
2]. «Лицо у нее было бледное, исступленное. Чужой невидящий взгляд.
Она задыхалась. Пена вскипала в уголках рта» [17. с.
3]. «Пятидесятники –
замкнутая, фанатичная секта. […] Члены этой секты скрытны, молчаливы,
уклоняются от общественной жизни. […] Когда подходишь к помещению,
где идет их молитвенное собрание, слышны издали дикие крики и визг, вопли,
бормотанье и стоны» [1. с.
244].
В судебных документах под поведение во время молитвенных собраний
подводились медицинские заключения:
«Во время молений верующие, стоя на коленях и склонив голову на пол,
плачут, кричат, доводят себя до экстаза «трясения» и истерического со
стояния, что, неоднократно повторяясь, по заключению экспертной комис
202
сии может вредно отразиться на здоровье верующих и вызвать болезненные
явления в виде реактивного невроза и психоневроза» [18. л.
146].
Светские люди повторяли подобные штампы. Очевидец молитвенного
собрания в г.
Заводоуковске А.И.
Даниленко, например, описывала уви
денное следующим образом: «Среди сектантов – пожилые люди и двое
молодых. Затхлостью и плесенью веяло от просителей «загробной жизни»
[19. с.
2]. Еще более эмоционально написано заявление М.Г.
Давыдовой,
учительницы-пенсионерки, в котором она требует судить лидеров тюмен
ских пятидесятников: «они являются опасными вербовщиками в свою сек
ту, они как ядовитые змеи распускают свой яд, одурманивают людям голо
вы, разрушают семьи, обездоливают малых детей» [20. л.
63]. Уже в 2007 г.
Ольга Черникова (пятидесятница, в 1950-е гг. жившая в Тюмени) вспомина
ла, что после общественного суда, на который собрался весь город, в адрес
пятидесятников выкрикивали: «Если бы нам ничего не было, мы бы их на
первом столбе повесили».
Но находились светские люди, не согласные с навязываемыми стерео
типами. Изменения в их восприятии происходили после личной встречи с
верующими. Студенты тюменского мединститута, работавшие агитаторами-
пропагандистами в 1964 г., описывали свои впечатления от таких встреч:
«Раньше я представлял верующих иначе, думал, что это люди замкнутые, у
них нет связей с обществом, что они с недоверием относятся к окружающим.
Я встретил человека развитого в политическом отношении, трудолюбивого»,
и далее «верующая Ф. … участвует в секте баптистов свыше 12 лет, ходит в
молельный дом, чтобы отдохнуть, послушать пение. Очень много читает худо
жественной литературы, смотрит телевизор, но в кино не ходит» [21. с.
3].
Но таких было меньшинство, человеку, выросшему в советском антире
лигиозном государстве, достаточно было прочитать описание того, что про
исходило на молитвенных собраниях, чтобы согласиться с опасностью, не
сомой «изуверской сектой» /цитата относится к пятидесятнической общине
г.
Тюмени – В.К./:
«фанатики-сектанты доводили себя до нервного экстаза – тряслись
и выкрикивали отдельные нечленораздельные звуки. … Королев, Самсонов,
Черников /руководители тюменских пятидесятников – В.К./ превращали
участников сборищ в фанатичных сектантов, теряющих человеческое до
стоинство, пренебрегающих своим гражданским, общественным и семей
ным долгом, вносивших в наши советские семьи разлад, горе и прямое раз
рушение» [22. л.
100-101].
В газете молитвенные собрания описаны не менее красочно:
«душная молельня, где в истерике бьются охваченные психозом взрослые
дяди и тети» [23. с.
3-4], «Валя пошла – и очутилась на молении. Комната,
203
погруженная во мрак, надрывные крики проповедника, в котором время от
времени вдруг начинал говорить «дух святой» на непонятном тарабарском
наречии, нервный шепот и всхлипывания – все это поразило тринадцати
летнюю девочку» [24. с.
2].
Антирелигиозная пропаганда подобного сорта создавала вокруг сектан
тов атмосферу всеобщей настороженности. В такой атмосфере проходили
суды над сектантами. По словам Л.И.
Алексеевой, наиболее часто они об
винялись в религиозной пропаганде, иногда в клевете на советский строй и
антисоветской пропаганде [25. с.
154]. Подобные обвинения поддерживались
и на самом высоком уровне. Например, в докладе Председателя Совета по
делам религиозных культов при Совмине СССР А.
Пузина прямо говорится:
«Церковники и сектанты пытаются противодействовать […] мероприя
тиям по усилению научно-атеистической пропаганды среди населения. Не
которые церковнослужители […] распространяют всякие небылицы о жиз
ни советских людей, об отношении Коммунистической партии и Советского
правительства к религии и церкви. […] Часть служителей культов прибе
гает к таким незаконным действиям, как побуждение верующих отказы
ваться от выполнения своих гражданских обязанностей, создание групп и
курсов по обучению детей религии, самовольное строительство и открытие
церквей, мечетей, молитвенных домов, проведение благотворительной дея
тельности» [14].
Судебные заседания проводились в разных городах. Например, в 1959 г.
в Тюмени [22] и 1961 г. в Ялуторовске [18] прошли суды над руководителя
ми пятидесятнических общин. Все суды сопровождались обязательными га
зетными публикациями. Судебному заседанию в Тюмени было посвящено
три статьи в газете «Тюменском комсомольце» [24. с.
2; 23. с.
3-4; 26. с.
4].
Пафосный стиль газетных публикаций заставлял читателей проникаться со
чувствием к «заблудшим» и негодованием к руководителям «секты». «Душа
Вали /школьница Валентина Горбунова – В.К./ отравлена страшным ядом.
И за это преступление они должны ответить перед народом, как отвечают
убийцы» [24. с.
2] или
«…Валерик Черников /сын пятидесятнического проповедника Андрея
Черникова – В.К./ не знает, что такое детство. … Над безмятежным дет
ством, как топор, висит страшное имя бога» и далее «Свидетели, жертвы
сектантской деятельности, раскрывают десятки фактов, от которых при
ходит в ужас каждый сидящий в зале» [23. с.
3-4].
Что интересно, ни в одной публикации не указаны статьи, по которым
были осуждены подсудимые. Журналисты использовали общие фразы: «Но
судят их не за то, что они верующие, а за нарушение советских законов, за
нанесенные детям душевные травмы» [27. с.
3], «Судили сектантов не за веру
204
(а им очень хотелось выдать себя за добродетельных мучеников религии). Их
судили за двоедушие, за разлагающую работу среди немецких граждан» [28.
с.
3]. При этом использовались хлесткие фразы, вызывающие эмоциональный
отклик у читателя.
Еще один важный штрих в отрицательном образе религиозного проповед
ника – наличие судимости или коллаборационистская деятельность. В 1959 г.
в Тюменской области действовало 14 православных церквей, в которых слу
жило 23 священника. Согласно докладной записке, адресованной секретарю
тюменского обкома КПСС:
«имеются священники, в прошлом пособники немецко-фашистским окку
пантам, реэмигранты из Китая, а также судимые за антисоветскую дея
тельность. […] В настоящее время мы не располагаем данными о том, что
указанные священники проводят какую-либо антисоветскую деятельность,
однако, по их прошлому поведению, они не могут внушать политического до
верия». И далее «Руководит сектантской группой Терпелюк З.А., который в
1951 году был выслан из Волынской области как бандпособник ОУН, его сын
судим за антисоветскую деятельность». [20. л. 20-21, 30].
Журналисты также использовали информацию о судимости или пособни
честве фашистам. Статья об истинно-православных христианах начинается
с описания их деятельности во время войны: «Мракобесы были уверены, что
при гитлеровцах осуществится их мечта, они обретут право свободно обирать
советских людей, получат возможность расправиться с неугодными, которые
строят новую жизнь» [29. с.
2]. В другом случае, в диалоге с бетбрудерами (лю
теранами), журналист вступает в полемику: «Где был ваш справедливый и му
дрый бог во время войны советских людей с фашизмом?» [28. с.
3]. Для многих
людей, десятилетие назад переживших кровопролитную войну, обвинение в
предательстве или пособничестве фашистам было тяжелейшим обвинением,
сразу создающим негативное отношение к верующим. Зачастую общественные
обвинители на суде апеллировали именно к этому факту, подчеркивая отри
цательную сущность верующих: «Избегают они вспоминать о том, что в годы
Великой отечественной войны немецкие фашисты из числа сектантов вербова
ли шпионов и диверсантов» [19. c.
2]. Отрицательное отношение к верующим
подтверждалось и одним из условий, которого придерживались многие рели
гиозные люди – не брать в руки оружие. Для людей, участвовавших в войне,
убежденный пацифизм является непонятным явлением. Однако среди верую
щих, и в их числе проповедников, были ветераны войны, пришедшие в религию
в послевоенное время.
Для борьбы с «сектантским дурманом» были хороши все меры, в т.ч. ка
рательные: судебные преследования, высылка из города. В антирелигиозной
работе использовалась информация, которая могла быть применена «для
205
компрометации проповедников, публичного их разоблачения и привлечения
к ответственности» [31. л.
82].
Государственные органы понимали, что атеистическая пропаганда в об
ществе, даже совместно с разоблачительной работой силовых структур, не
являлись спасением от «сектантского дурмана».
«Известно, что наиболее жесткие административные меры применя
ются сейчас по отношению к сектантам. А каковы результаты? Гонения
не вредят сектантам. Они умеют приспосабливаться к деятельности в лю
бых условиях. Их общества снимают с регистрации – они действуют без
регистрации, их молитвенные дома закрывают – они разбиваются на мелкие
группы и собираются по квартирам, иногда по ночам и даже в лесу. Сек
тантские вожаки и проповедники заранее готовят своих членов к деятель
ности в условиях «преследования»« [14].
Изменить общественное настроение к верующим, сделать его однозначно
отрицательным – вот способ создать атеистическое общество, в котором не
было бы места религии. Однако при этом советское государство пользова
лось понятием свободы совести, религиозную жизнь регулировалась зако
нодательством о культах. В 1960 г. было издано постановление ЦК «О ме
рах по ликвидации нарушений духовенством советского законодательства
о культах», в 1961 г. – Постановление ЦК и Совета Министров СССР «Об
усилении контроля за выполнением законодательства о культах». И вот здесь
проявляется двойственность политики советского государства. С одной сто
роны, провозглашение свободы совести и принципа «религия – частное дело
каждого». С другой – запрет на регистрацию для ряда деноминаций и, как
следствие этого, наказание за проведение молитвенных собраний.
Следует отметить, что сами верующие во многом способствовали поддер
жанию отрицательного стереотипа о себе. Действительно многие собирались
тайно, на квартирах. Религиозные принципы вступали в противоречие с со
временной жизнью. И запрет на участие в общественной жизни – отказ от
вступления в пионерскую организацию и комсомол, светских развлечений –
для большинства советских граждан выглядел анахронизмом, а, возможно, и
насилием над личностью. Сами же верующие объясняли свое поведение сле
дующим образом:
«многие верующие, независимо от конфессий, избегали этих «источников
просвещения» /телевидение, пресса – В.К./, но не в силу своего «дремучего
невежества» […], а в силу своего категорически стойкого неприятия этой
технологии лжи, клеветы, извращения действительности, технологии «про
мывания мозгов»« [11. с.
608].
Однако следует учитывать, что в этом объяснении присутствует совре
менное (цитируемый текст написан в конце XX в., но описание ситуации
206
относится к 1963 г.) оправдание запретов. Большинство верующих жили в
«параллельном мире» с окружающей их действительностью. Репрессивная
политика государства вынуждала быть постоянно готовым к арестам, что
воспринималось как «страдания за веру». А отрицание со стороны общества
заставляло замыкаться в своем кругу. Разомкнуть замкнутый круг можно
было только волевым усилием со стороны государства.
Многие советские граждане оказались нетерпимыми по отношению к
инакомыслящим. А кем как не инакомыслящими, в советские годы являлись
религиозные люди? Проблемы, созданные негативным отношением к верую
щим всех конфессий, до сих пор не преодолены современным обществом.
Сейчас происходит обратная ситуация, когда остракизму подвергаются атеи
сты, а религиозность становится важной положительной характеристикой
человека. Что свидетельствует: интолерантность по-прежнему присутствует
в общественной жизни
Библиография:
1. Популярные лекции по атеизму. М., 1962.
2. Валь Н. Стригут «овец» духовных. // Красное знамя. 1929 г. № 242.
3. Кунгурцев А. Беззастенчивое одурачивание. У «братьев» евангелистов.
// Красное знамя. 1928 г. №
86.
4. Государственный архив социально-политической истории Тюменской
области (ГАСПИТО). Ф.
30. Оп.
1. Д.
629.
5. Шафаревич И.Р. Законодательство о религии в СССР. Доклад Комите
ту прав человека. Париж, 1973. // http://www.r-komitet.ru/law/faith/literature/
razdel/shafarevitch
6. Одинцов М.И. Власть и религия в годы войны (Государство и религи
озные организации в СССР в годы Великой Отечественной войны 1941-1945
гг.). М., 2005.
7. О религии. Хрестоматия. М., 1963.
8. Из протокола заседания бюро Тюменского обкома КПСС «О состоянии
научно-атеистической пропаганды в Тобольском районе» от 4.01.1955 г. // ГА
СПИТО. Ф.
124. Оп.
796. Д.
15.
9. Постановление ЦК КПСС «Об ошибках в проведении научно-
атеистической пропаганды среди населения» // О религии и церкви. М., 1965.
10. Бекшенев З. Мулла остается в одиночестве // Тюменская правда. 1965.
6 мая.
11. Франчук В. Просила Россия дождя у господа. Киев, 2003. т.
3.
12. Шаталов Г. На скамье подсудимых – бетбрудеры // Тюменский комсо
молец. 1962. 1 июня.
13. Состояние религиозности населения СССР и мерах по отрыву трудя
щихся от религии и церкви на 1962 г. // ГАРФ. Ф. 6991. оп. 3. Д. 1425.
14. Советское законодательство о культах и задачи по усилению контро
ля за его выполнением. (Доклад Председателя Совета по делам религиозных
культов при Совете Министров СССР А.А. Пузина на совещании идеологи
ческих работников республик Средней Азии 5 февраля 1964 г.) // http://forum.
bakililar.az/index.php?showtopic 17921
15. Ефимов И. Современное харизматическое движение сектантства. М., 1995.
16. Москвин С. Мулла в культпросветшколе// Тюменский комсомолец.
1962. 17 мая.
17. Засорин А. «Приюти раба божьего!» // Тюменский комсомолец. 1964.
5 июля.
18. Приговор народного суда Ялуторовского района 7-8 июня 1961 г. // Ар
хив Ялуторовского районного народного суда.
19. Давыдов В. «Братья» тьмы// Тюменская правда. 1962. 11 сентября.
20. ГАСПИТО. Ф. 3894. Оп. 2. Д. 35.
21. Фомин Г. Атеист стучится в двери…// Тюменская правда. 1964. 3 сентября.
22. ГАСПИТО. Ф.
3911. Оп.
1. Д.
195.
23. Николаева Э. Человечность против мракобесия// Тюменский комсомо
лец. 1959. 11 декабря.
24. Лецкий М. «Ловцы человеков» должны ответить// Тюменский комсо
молец. 1959. 2 декабря.
25. Алексеева Л. История инакомыслия в СССР. Вильнюс-Москва, 1992.
26. Данилин Н. Маска сорвана// Тюменский комсомолец. 1959. 28 августа.
27. Жуков В. Два дня шел суд… // Тюменская правда . 1964. 2 августа.
28. Данилин Н. «Бетбрудеры» держат ответ // Тюменская правда . 1962. 3
июня.
29. Данилин Н. Мракобесы // Тюменская правда. 1962. 2 марта.
30. ГАСПИТО. Ф. 3894. Оп. 2. Д. 40.
Николай Соловьев
ЭТНИЧЕСКИЕ СТЕРЕОТИПЫ И ИХ ВЛИЯНИЕ НА СОВРЕМЕННЫЕ
РОССИЙСКО-ПОЛЬСКИЕ ОТНОШЕНИЯ
Этнические стереотипы, наряду с иными факторами, обусловливают ха
рактер межэтнической коммуникации, способствуют формированию обра
зов как союзников и партнеров, так и соперников. Стереотипы делают мир
понятнее и доступнее, и потому они экономят усилия человека при восприя
тии сложных объектов и защищают ценности человека и группы
208
Этнический стереотип формируется на основе сравнения - важнейшей ха
рактеристики этничности. Когда стереотип обращен на отличительные чер
ты другого народа, выделение какой-либо особенности его неизбежно осу
ществляется путем сопоставления со свойствами собственного народа.
Этнический стереотип содержит в себе устойчивое ядро, определенный
комплекс представлений о внешнем облике представителей данного народа,
о его историческом прошлом, особенностях образа жизни и т.д. Этнический
стереотип - отражение прошлого и настоящего, негативного и позитивного
опыта взаимоотношения народов, особенно в таких сферах деятельности, как
торговля, сельское хозяйство и т.д. Эмоциональность стереотипа обусловлена
тем, что он всегда несет в себе оценку – положительную или отрицательную.
Она может распространяться и на свою, и на другие нации, при этом всегда
является обоюдоострой, характеризуя не только того, кто является объектом
стереотипных суждений, но и того, кто такой стереотип создал.
Этнические стереотипы выполняют важную функцию в этнокультурной
социализации, определяя поведение человека в различных социальных си
туациях, влияя на этнические симпатии-антипатии, на национальные уста
новки, определяющие межэтническое взаимодействие людей.
Рождение стереотипа, преимущественно негативного, обусловлено исто
рическими причинами, при этом стереотип сохраняется (иногда на столе
тия!), даже когда эти причины исчезают и общество о них забывает. Порой
раскопать их может только придирчивый исследователь прошлого. Свою
особую, вербализованную реальность создает этнический стереотип, отра
жающий представления нации о самой себе или о другой, как правило, очень
пристрастные. Эти представления укоренены в прошлом, имеют коллектив
ный характер и наследуются личностью благодаря воспитанию, влиянию
среды и общественного мнения. В настоящее время уже не вызывает сомне
ний, что этнические стереотипы не сводятся к совокупности мифических
представлений, но представляют собой образы этносов, а не просто мнения
о них. Они отражают, пусть и в искаженном или трансформированном виде,
объективную реальность: свойства взаимодействующих этнических групп и
отношения между ними [13].
Главное в стереотипном мышлении – стремление отделить себя и «своих»
от «других», свои национальные признаки - от тех, которые якобы принад
лежат «аутсайдеру». В возникновении негативного стереотипа решающую
роль может сыграть и иррациональное начало. Оно особенно ярко проявля
ется в тех случаях, когда другого осуждают уже за то, что он – другой, при
писывают ему многочисленные дурные качества, на фоне которых можно с
большей уверенностью утвердить свой собственный положительный образ.
Примечательна самохарактеристика, которую давали себе поляки в XVII в.:
209
«Мы не хвастливы, как немцы, не жестоки, как москали, не бесцеремонны
в использовании яда, как шведы, не воруем, как венгры, не презираем ино
странцев, как англичане, не мстительны, как шотландцы» [14].
Обратим внимание и на такой момент. Народ, угнетаемый соседом-
агрессором, неизбежно создает его отрицательный образ – это имеет психоло
гическое оправдание. Но нередко и нападающая сторона активно утверждает
негативный стереотип того, кого стремится завоевать, – опять-таки в целях
морально-психологического обоснования своих действий. Так, еще в начале
XVII в., задолго до разделов Польши, но в период ее военной интервенции
против Москвы, в воображении поляков бытовало следующее представле
ние о русских: они порочные, дикие, жестокие, глупые, предатели, пьяницы...
Следовательно, их земли можно захватить [14].
В стереотипных оценках, которыми обмениваются народы, возникают
любопытные нюансы. Немало случаев взаимного неприятия. Так, например,
украинцы и поляки равны в создании резко негативных образов друг друга,
образов, имеющих глубокие исторические корни. С открытой неприязнью
относятся поляки к чехам и русским. Однако у русских отношение к Польше
и полякам всегда было гораздо более сложным. Антипольские настроения,
если и имели место, то были связаны с конкретными событиями (польской
интервенцией в начале XVII века, войной 1920-х годов), но последующими
поколениями они воспринимались как своего рода факт прошедшей исто
рии. В то же время русская литература создала обаятельные образы польских
женщин (Н.С. Лесков в «Воительнице», Л.Н. Толстой в рассказе «За что?», в
советское время – Л. Зорин в известной пьесе «Варшавская мелодия»). Мотив
любви к польской красавице разрабатывали и А.С. Пушкин, и Н.В. Гоголь,
раскрывая моральную неоднозначность ситуации (Марина Мнишек и Само
званец, панночка и Андрий), но избегая уничижительных и оскорбительных
оценок героинь [14].
Любопытны факты, касающиеся отношения к полякам чехов, отнюдь не
стремящихся платить негативно воспринимающим их соседям стопроцентно
той же монетой. С одной стороны, польский стереотип в глазах чехов – это
стереотип торговца, спекулянта, жулика, но с другой – это романтически
окрашенный образ поляка-рыцаря, сражающегося во имя чести и Бога, сме
лый всадник, скачущий с саблей на танки [14].
Следствия различий на уровне ментальности, различий мировосприятия,
находящие свое выражение в этнических стереотипах, заходят очень далеко.
Польские представления о России и русских формируются прежде всего под
влиянием истории, особенно новейшей. Как явствует из социологических
опросов, проводившихся Центром исследования общественного мнения и
Лабораторией социологических исследований в Сопоте, у каждого восьмого
210
поляка Россия ассоциируется с коммунизмом, СССР и тоталитаризмом. Две
трети опрошенных считают также, что в истории взаимоотношений было го
раздо больше негативных моментов, нежели позитивных, а больше половины
респондентов уверены, что России следует ощущать свою вину перед Поль
шей за историческое прошлое [7].
Среди польских политиков доминирует и уверенность в живучести россий
ского империализма и экспансионизма, которые преподносятся как неизменные
элементы политики Москвы и великодержавного самосознания русских, якобы
всегда рассматривавших Польшу как свою сферу влияния. В результате такого
подхода политика России и состояние польско-российских отношений оцени
ваются эмоционально. Тесные контакты польских политиков с Россией счита
ются, особенно среди оппозиционных политиков, чуть ли не предательством
национальных интересов. Это, в свою очередь, становится препятствием для
тех, кто считает, что с Россией можно развивать экономические отношения.
Свойственное польскому политическому мышлению представление о сво
ём регионе как пространстве между немцами и русскими имеет одну суще
ственную черту: Польша мыслит себя как региональная держава, как лидер
группы государств, которых с ней объединяет общее геополитическое про
странство. Соответственно, вопросы внешней политики всегда рассматрива
ются через призму «регионального контекста», положения всего региона [3].
Но вот в вопросе об определении границ и характера этого региона польского
лидерства есть немало различий, очень значимых для польской политики. По
нятие «исторической политики» («политики памяти») – центральное для всего
дискурса об отношениях с восточными соседями. В этом смысле Польшей был
сделан довольно однозначный выбор не в пользу реализма и прагматизма, а в
пользу политики, основанной на исторических воспоминаниях, на свойствах
польской идентичности и польской традиции. За этот принципиальный отказ
от реалистичности она не раз подвергалась критике. Один из основных теоре
тиков польской политики, активный деятель эмиграции Ян Новак-Ежёранский,
не раз отмечал, что Польша склонна формулировать цели восточной политики,
совершенно не соотнося их со своими реальными возможностями [4].
Между тем даже у т.н. политического класса стереотипов и предубеж
дений о русских не становится меньше. Их распространение и усиление в
Польше вызывает реакцию со стороны России - и там оживают стереотипы
о поляках и усиливаются предубеждения. Польша, подчеркивают россий
ские политики, поворачивается к нам спиной, забывает об общих корнях
и даже пытается интриговать против России. По их мнению, прозападная
ориентация Польши представляет собой не естественное чаяние, но желание
заменить одного спонсора и покровителя на другого, враждебного России.
Посткоммунисты упрекают в неблагодарности за освобождение от гитлеров
211
ской оккупации и систематическое субсидирование ПНР. Националисты же
нередко повторяют, что Польша – извечный враг России, подтверждением
чему служит ее политика по отношению к Украине [4]. Одна историческая
политика приводит в движение другую историческую политику.
В этом контексте стоит отметить еще одну проблему, на которую обратил
внимание Анджей Менцвель, По мнению Менцвеля, источники этих мифов и
предубеждений следует искать не в тайнах «русской души» или в «польском
национальном характере», но в весьма конкретном, многовековом соперни
честве, имперском или колониальном, разворачивавшемся на тех самых зем
лях, которые не являются ни польскими, ни русскими, то есть на территори
ях ныне уже независимых государств: Украины, Белоруссии и Литвы. Одна
ко Польша уже излечилась от этой “колонизационной горячки на Востоке”
(о чем свидетельствует ее вступление в Евросоюз в одном ряду с Литвой),
тогда как русские, несмотря на распад СССР, все еще не могут решить, какую
Россию они собираются строить. Они по-прежнему не могут избавиться от
мечтаний о воссоздании союза славянских государств – если не с участием
Украины, то хотя бы Белоруссии. Разумеется, под эгидой Москвы. И с тем
большим раздражением воспринимают они такие действия Польши, которые
могли бы укрепить прозападные тенденции на Украине и в Белоруссии [4]. С
точки зрения русских, это дальнейшее продолжение векового соперничества,
что и порождает необходимость укреплять миф враждебного поляка и рас
кручивает спираль взаимной неприязни и предубеждений [2].
Итак, возможен ли диалог между поляками и русскими? Да, но при усло
вии, что его участники будут полностью отдавать себе отчет не только в
ограничениях, навязанных историей, но и учитывать различие цивилизаци
онных традиций.
Ничто так не разрушает устойчивость стереотипа, как жизненные обстоя
тельства, опровергающие те предпосылки, на которых он строится. Надо по
нять, что не забывать историю и постоянно бередить исторические раны - со
всем разные вещи. Историческая память - необходимое условие сохранения
и развития нации, вовсе не препятствующие развитию добрососедских от
ношений с государствами, которые по своей сути являются новыми. Посто
янное предъявление исторических счетов вызывает раздражение и недоверие
у партнера. Поэтому, наверное, давно пора выходить из круга стереотипов и
реально воспринимать окружающих.
Библиография:
1. Войтасик Л. Психология политической пропаганды, - М, 1981.
2. Жарков В., День четвертого ноября как историческое недоразумение.
http://www.ia-centr.ru/expert/912/
212
3. Липатов А. «К Востоку от Запада» «Новая Польша»: 12 / 2004
4. Неменский О. IV Речь Посполитая: взгляд на Восток. // www.apn.ru/
opinions/article9544.htm
5. Пилявский К. О Польше в России забывают («Przeglad») 22 мая 2007
www.inosmi.ru
6. Пилявский К. Откуда берутся 'русаки'? («Przeglad») 20 сентября 2006
www.inosmi.ru
7. Поповский С. Польский гонор и русская душа. «Новая Польша»: 3 /
2003
8. Россияне все меньше любят Польшу и поляков («Dziennik») 24.08.2006
www.inosmi.ru
9. Сикевич З.В. Национальное самосознание русских: (Социологический
очерк). М., 1996.
10. Сикевич З.В. Социология и психология национальных отношений:
СПб, 1999
11. Язык, коммуникация и социальная среда. Воронеж: ВГУ, 2006. С.134-
138.
12. Стефаненко Т. Этнопсихология. М., 2006
13. Хабенская Е.. Этнические стереотипы и ксенофобия в СМИ(по мате
риалам мониторинга прессы столичного региона) «Дневник АШПИ» N 21
(июль 2005 г.) Барнаул.2005.
14. Филюшкина. С. Национальный стереотип в массовом сознании и
литературе (опыт исследовательского подхода). www.ruthenia.ru/logos/
number/2005_04_49.htm
213
ГЕНДЕРНЫЕ СТЕРЕОТИПЫ ХХ – XXI ВВ.
Алена Макарова
ГЕНДЕРНОЕ РАВЕНСТВО В ПОЛЬСКОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ:
СВОИ И ЧУЖИЕ ЦЕННОСТИ
Период трансформации, который также отождествляют с транзитом, в
странах Центральной и Восточной Европы подразумевал усвоение ценностей
демократического, рыночного общества, правового и социального государ
ства. Для Республики Польши транзит начался весной-летом 1989 г., с реше
ний Круглого Стола, последовавших за ним выборов в Сейм и формирования
нового правительства, и в целом завершился 1 мая 2004 г. принятием в члены
Евросоюза. В тесной связи с транзитом оказалось определение Польшей свое
го места в мире, где страна взяла курс на сотрудничество, а затем и на инте
грацию в ЕС. Интеграция в Европу представлялась как противопоставление
России, СССР, как возвращение Польши в лоно европейской культуры. Сама
модернизация, как европеизация, подразумевала принятие европейских цен
ностей, а значит, и выбор гендерного равенства как перспективы гендерной
политики Польши.
Гендерная проблематика не занимала какого-либо значимого места в мо
нетаристских представлениях о трансформации, поддерживаемых МВФ и
ВБ. Однако неотъемлемой частью комплекса европейских ценностей явля
ются социальные концепции, в которых находила себе место гендерная тема
как защита интересов групп, развитие равных возможностей мужчин и жен
щин во всех сферах жизни, в первую очередь, как экономических субъектов,
в соответствие с ростом значения человеческого фактора и развития его как
основного направления социальной политики. Частью этого подхода были,
например, права равного родительства, позволяющего женщинам и мужчи
нам сочетать работу с семейными и родительскими обязанностями, и борьба
с сексизмом. В социальных концепциях речь шла о «подготовке рабочей силы
нового типа, соответствующей потребностям современного производства,
создании условий для гармонизации профессиональной и семейной жизни
мужчин и женщин, расширении и гарантиях социальных и гражданских
прав, о доступе к культуре и создании условий для всестороннего развития
и реализации возможностей каждого, независимо от принадлежности к той
или иной социальной группе» [Швейцер 2000].
214
Процесс принятия и адаптации этих ценностей зависел от общего хода
трансформации, а Польша представляла собой один из успешных вариантов
политической демократизации и рыночного реформирования [Яжборовская
2001 195]. Как же воплощались ценности гендерного равенства в гендерной
политике Польши?
Среди исследователей распространено мнение, что страны, переживав
шие трансформацию, на ее первых этапах не только не усвоили нормы ген
дерного равенства, но обратились к более традиционным представлениям и
практикам, чем этого можно было ожидать, исходя из опыта социалистиче
ского периода. Польша не была исключением из правила в этом отношении.
Идеи гендерного равенства оказались в контексте двух процессов: модерни
зационного, связанного с демократизацией и адаптацией к ЕС, и процесса
реставрации традиционных ценностей, связанного с католицизмом.
Социалистическое прошлое с его развитой поддержкой гендерной моде
ли, в которой женщина несла на себе двойную нагрузку в производственной
и воспроизводственной сфере, было расценено как разрыв в развитии де
мократического государства, принадлежавшего Европе и разделявшего все
европейские ценности. Идея борьбы за свободу в условиях либеральных ре
форм связывалась со свободным рынком демократического государства и ле
гитимировала отказ от широкой социальной политики предшествующего пе
риода. С этим и гендерная политика свелась к отмиранию социалистических
норм равноправия, все еще сохранявших свое присутствие в законодательной
базе, и объединению их с нововведениями, часть которых относилась к на
ционалистической идеологии. Уже весной 1989 г., еще до формирования ли
берального правительства и начала реформ, началось активное обсуждение
возможности запрета абортов. Вопрос был чрезвычайно важен не потому,
что он влиял на гендерные отношения, а потому, что символизировал начало
политической трансформации – приход к власти новых политических сил,
среди которых были католическая церковь (костел), а также политические
группы самой разной ориентации, от либералов до националистов. Объеди
няла всех идея восстановления, возрождения Речи Посполитой, свободной,
европейской, специфика которой при этом заключалась в христианских цен
ностях как основе польскости.
В политической сфере сформировалась эффективная для поступательного
реформирования экономики система умеренного плюрализма - лево- и пра
воцентристских партийных коалиций, поочередно приходивших к власти на
протяжении периода и осуществлявших переменчивую гендерную политику.
Левые занимали социал-демократические позиции, являясь сторонниками
рынка и демократии. Правые представляли широкий спектр взглядов от ли
беральных до консервативно-националистических и клерикальных. Большое
215
влияние на политику и общественную жизнь имела католическая церковь,
оказывавшая поддержку правым, именно при ее поддержке был утвержден
закон 7.01.1993 г. о запрете абортов.
Трансформация, развернувшаяся в Польше, в начале 1990-х годов не вклю
чала проведения гендерной политики, соответствующей политике равенства
возможностей, характерной для развитого рыночного общества. Либераль
ное реформирование, нацеленное на сокращение вмешательства государства
как социального агента, как раз и обеспечивало своеобразный традициона
лизм первого переходного периода, поскольку в полном соответствии с нео
либеральными ценностями семья становилась ресурсом, обеспечившим со
циальные издержки модернизации. Содержание гендерной политики начала
1990-х гг. (1991-1993 гг. Демократический Союз, Избирательная католическая
акция, Гражданское соглашение – Центр) составили сохранение специфиче
ских прав женщин, связанных с репродукцией в трудовой сфере, определяю
щих их условия на рынке труда; отсутствие гарантий соблюдения равенства
в условиях конкуренции на рынке труда; ликвидация предоставления госу
дарством доступных услуг в сфере социального воспроизводства; ограни
чение репродуктивных прав женщин; отсутствие устойчивых механизмов,
предполагающих целенаправленное влияние на гендерные отношения как
часть системной трансформации. Возрождение традиционалистской идеоло
гии, вытесняющей женщин в частную сферу, не предусматривающей мер по
их поддержке в профессиональной деятельности, способствовало легитима
ции подобной политики. Национальные идеи, выдвигавшиеся в этот пери
од, трактовали европейскую интеграцию Польши как придания моральной
силы ЕС через введение в его основу принципа «христианских ценностей»,
в основном как христианских семейных ценностей, которой соответствовала
традиционная гендерная модель. В эти годы (1989-1993 гг.) ценности гендер
ного равенства не воспринимались как элемент, входящий в общий комплекс
демократических ценностей.
Однако уже на следующем этапе, в середине 1990-х гг., во время прав
ления лево-центристской коалиции (правящая коалиция 1993-1997 гг. Союз
демократических левых сил, Союз Труда), появились первые элементы эгали
таризма в гендерной политике польского государства, в области трудовых от
ношений и репродуктивных прав. Общие условия середины 90-х годов были
более благоприятными: положительная динамика экономического развития,
сократившая безработицу и повысившая уровень жизни населения, развитие
женского движения, рост и активизация женского представительства в Сей
ме, начало интеграции в ЕС. Эти обстоятельства способствовали включению
эгалитарных инициатив в политику. Левые придерживались представлений о
судьбе Польши как европейской страны, демократической, с развитой рыноч
216
ной экономикой. В соответствии с концепцией возвращения в Европу, прио
ритетами служили европейские ценности, в частности концепция индиви
дуальных прав, идеология равенства возможностей. Кроме того, поддержка
принципов «равных возможностей женщин и мужчин» гарантировала левым
поддержку женских организаций, отстаивавших и даже реализующих в сво
ей деятельности политику равенства возможностей. Именно эти организа
ции (среди них Польская феминистская ассоциация, NEUTRUM, Pro femina,
eFKa, Федерация по делам женщин и планирования семьи и др.), усилившие
свое положение и влияние, выступили в качестве носителей новых ценно
стей, способных быть в той или иной степени их проводниками.
Приведение законодательства в соответствие с нормами ЕС после подачи
заявки о вступлении в 1994 г. должно было включать положения принци
пов гендерного равенства и механизмы для их реализации: принцип равной
оплаты за работу равной ценности; равное отношение к мужчинам и женщи
нам в доступе к занятости, подготовке и переподготовке, карьерному росту
и условиям труда; защита беременных женщин и сохранение их трудовых
прав; запрет дискриминации в отношении неполной занятости; бремя дока
зательства в случаях дискриминации по признаку пола; принцип равного от
ношения к самозанятым работникам и их супругам; родительские отпуска;
принцип равного отношения в схемах социального обеспечения. Рекоменда
ции ЕС не касались вопросов, связанных с такими спорными проблемами,
как запрет абортов, вопрос, напрямую касающийся положения женщин на
рынке труда, и затрагивающий базовые права человека.
Среди мер, предпринятых в этот период, были законопроект группы
женщин-парламентариев о равном статусе в духе Пекинской конференции,
предусматривающий создание механизмов реализации гендерного равен
ства, одобренный женскими НКО, несколько раз обсуждавшийся с 1996 г.
[Nowakowska 2000], но не принятый. В мае 1996 г. распоряжение правитель
ства дало мужчинам возможность брать материнский отпуск и отпуск по ухо
ду за детьми [Dz.U. 1996 nr 60 poz. 277]. В начале 1996 года в Трудовой кодекс
были внесены положения, указывающие на дискриминацию на рынке труда
и ее запрет - обязывающие работодателя уважать достоинство работника, со
блюдать равенство прав работников, «что в особенности касается равного
отношения к мужчинам и женщинам в сфере труда» (ст. 11.1-3) [Dz.U. z 1996 r.
Nr 24, poz. 110]. В 1997 году Верховный Суд вывел определение дискримина
ции из статьи 11 Трудового Кодекса в двух своих постановлениях (13.02.1997
и 10.09.1997) и признал ее недопустимой. Также летом 1997 года был принят
новый Уголовный кодекс, где определялось сексуальное домогательство на
рабочем месте. Национальный план действий (принятый Советом министров
7 мая 1997 г.) включал действия по разработке законодательной базы, опреде
217
ляющей непрямую дискриминацию на рынке труда, по борьбе с неравной
оплатой труда, замену в социальных правах принципа материнства на прин
цип родительства, развитие сети государственных и частных учреждений по
дошкольному воспитанию и др. В 1996-1997 гг. была предпринята попытка
либерализации закона о запрете абортов, включением пункта о разрешении
аборта по социальным обстоятельствам, окончившаяся неудачей.
Несмотря на некоторые попытки правительственной коалиции левых сил
(1993-1997 гг.) сменить направление гендерной политики, нельзя говорить,
что идеи равенства возможностей мужчин и женщин включаются в польское
реформирование. Гендерные последствия кризиса начала 1990-х гг., вызвав
шего высокую безработицу, которая ударила в первую очередь по женщинам,
не подверглись нейтрализации после начала процесса вступления в ЕС, по
скольку приоритетом реформирования на тот момент оставалось экономи
ческое развитие и отложенность социальных реформ, что не способствовало
изменению политики кардинальным образом.
Конец 1990-х – начало 2000-х гг. продолжили тенденции предшествую
щих лет. По мере развития трансформации, позиции политических сил, сме
няющих друг друга у власти, по вопросу о гендерной политики все более по
ляризовались, становясь эффективным инструментом для разграничения по
литических сил и, кроме всего прочего, привлечения разных групп женщин
как ресурса политического действия – избирательниц и групп поддержки.
Политика, осуществлявшаяся право-центристкой коалициями (1997-2001
гг. Избирательная акция Солидарность, Союз Свободы), отличалась традици
оналистским подходом: она заключалась в защите репродуктивных функций
на рынке труда, осуществления просемейной социальной политики, такой по
литики, «которая позволила бы женщинам сочетать работу с семейными обя
занностями»[ A Perspective for Women’s Status in Poland 2000 22], что в услови
ях формирования рыночных отношений ограничивало возможности женщин
в сфере производства. Политика соответствовала концепции суверенной
католической Польши, критически относящейся к индивидуалистическим за
падным ценностям, трактующей польскость через соблюдение христианских
семейных ценностей. Придерживаясь данной концепции, политики правой
ориентации получали популистский эффект поддержки и поддержку костела.
При этом внутри этого течения противоречивой являлась позиция либераль
ных сил, выступавших за западный путь Польши, но не предлагавших ника
кой концепции включения гендерного измерения в теории трансформации.
Еврокомиссия в своих ежегодных рапортах Европейскому Совету о процес
се подготовки Польши (с марта 1998 г. велись непосредственные переговоры о
вступлении) регулярно отмечала отсутствие прогресса «в национальной полити
ке, направленной на поддержку женщин» [Regular Report From The Commission
218
on Poland’s Progress 2006 12]. Отмечалось, что принципы равных возможностей
отражены в польском законодательстве, но их осуществление остается серьез
ной проблемой, что информационная политика государства не соответствовала
продвижению идей гендерного равенства., указывалось на амбивалентность
польской гендерной политики, заключающейся, с одной стороны, в защите ма
теринства, с другой, в пренебрежении развитием равных возможностей полов и
отсутствии прогресса адаптации польского законодательства в этом пункте.
Смена правящих коалиций (2001-2005 гг. СДЛС, ПКП) снова привела к по
явлению эгалитарных тенденций. Еще при правых, но перед самой сменой
кабинета осенью 2001 г. все же были приняты поправки в Трудовой кодекс,
определяющие прямую и непрямую дискриминацию, вводился раздел «Рав
ное обращение для женщин и мужчин», определяющий равное обращение для
женщин и мужчин, возлагавший на работодателей бремя доказательств по де
лам о дискриминации. После этого Еврокомиссия признала закрытыми 17 из
29 позиций переговоров о вступлении, в том числе и «Социальную политику
и занятость», хотя по гендерному равноправию деятельность Польши была
признана недостаточной и по законодательным изменениям, и по участию в
программах ЕС. В годы, предшествующие вступлению Польши в ЕС, стране
удалось учесть рекомендации Еврокомиссии по соответствию принципам ген
дерного равенства. Была создана служба уполномоченного по равному статусу
женщин и мужчин в октябре 2001 г., в первый же день правления нового ка
бинета, правительство осуществляло проект PHARE 2002 «Усиление полити
ки равного отношения к женщинам и мужчинам», направленный на развитие
возможностей проведения политики равных возможностей женщин и мужчин,
освещение этой политики в обществе и ее мониторинга [Rząd o sytuacji kobiet
w Polsce 2005]. Национальный план действий [Krajowy Program Działan na
rzecz Kobiet 2003], который отражал рекомендации ЕС по проблеме гендерного
равенства в Польше, был направлен на поддержку женщин на рынке труда, в
том числе за счет развития социальных служб, способных взять на себя часть
функций по социальному воспроизводству. Продолжилось внесение коррек
тив в законодательство, препятствующих дискриминации женщин на рынке
труда: вновь сокращены материнские отпуска, время, проведенное в отпусках,
связанных с родительством, было включено в стаж. После ряда решений Кон
ституционного Трибунала по определенным профессиям было инициировано
выравнивание пенсионного возраста (65 лет).
Можно ли назвать рассмотренную нами политику свидетельством закрепле
ния ценностей гендерного равенства? Являлась ли эгалитарной гендерная поли
тика государства, даже если брать в расчет только лево-центристские коалиции?
На наш взгляд, привнесение эгалитарных норм имело настолько своеобразную
специфику, что вряд ли можно ответить на этот вопрос утвердительно.
219
С одной стороны, политика, проводимая в основном в период правления ле
вых, включала признание ценностей равных возможностей, сотрудничество с
женским движением, ориентацию на рыночную активность женщин, введение
элементов регулирования гендерных отношений, характерных для развитых
рыночных стран. В частности, поддержать участие обоих полов в экономиче
ской жизни пытались за счет перераспределения семейных обязанностей, раз
вития гарантий равенства возможностей на рынке труда (введение определения
дискриминации), расширения возможностей планирования семьи, разработки
стратегии, нацеленной на равенство возможностей полов во всех сферах.
Вместе с тем политику отличали такие черты, как отсутствие последова
тельной стратегии, ситуативность, часто вызванная политической борьбой,
переходность, заключавшаяся в смешении остатков социалистической систе
мы и условий рынка, неустойчивость, вследствие отсутствия стабильных ме
ханизмов и институализированных отношений между ключевыми участни
ками, способными к дальнейшему развитию эгалитаристского направления
этой политики. Поскольку гендерная проблематика стала одним из пунктов
политического противостояния левых и правых, не удалось добиться глубо
ких изменений. Поэтому скорее можно говорить об эгалитаристском направ
лении гендерной политики, а не об эгалитарной политике.
Принимая гендерное равенство в контексте ценностей «европейской вольно
сти», правительства не воспринимали реальную значимость этих вопросов для
общества, для перспектив его развития в целом. Поэтому усвоение ценностей
было в основном формальным, не включало в переходный период разработки
устойчивых механизмов реализации ценностей в повседневные практики.
Гендерное равенство является неотъемлемой ценностью демократии, способ
ной обеспечить права и возможности их реализации всем группам населения,
демократии, в которой вопросы гендерного равенства являются необходимыми
механизмами экономической эффективности и социального благополучия си
стемы. В Польше это были, скорее, вопросы политического маневрирования,
национальной идеологии, т.е. политической борьбы. Ценности гендерного ра
венства не преодолели барьер и не стали действительно осознаваемыми на этапе
переходного периода 1989-2004 гг., а их толкование порой приобретало специфи
ческую национальную окраску, буквально переворачивающую с ног на голову
их содержание. История концепции гендерного равенства в Польской трансфор
мации лишний раз подтверждает, что транзит – не усвоение чужих ценностей, а
развитие условий, в которых эти ценности являются своими.
Библиография:
Швейцер В.Я. Контуры социальной Европы. // Современная Европа. М.,
2000. № 12. http://www.ieras.ru/journal/journal2.2000/11.htm (02.08.06).
220
Яжборовская И.С. Политологические подходы к проблематике трансфор
мации общественного устройства в странах Центральной и Юго-Восточной
Европы.// Революции 1989 года в странах центральной (Восточной) Европы:
взгляд через десятилетие. М.: Наука. 2001. СС.351-397.
A Perspective for Women’s Status in Poland. Paper prepared for the confer
ence «Obstacles to the Advancement of Women's Human Rights - A Regional Ap
proach». Sarajevo, 14-15 April 2000. Prepared on behalf of Polish Helsinki Com
mittee by Agnieszka Martynowicz. – 34 p.
Dz.U. 1996 nr 60 poz. 277. Rozporządzenie Rady Ministrów z dnia 28 maja
1996 r. w sprawie urlopów i zasiłków wychowawczych.
Dz.U. z 1996 r. Nr 24, poz. 110. Ustawa z dnia 2 lutego 1996 r. o zmianie
ustawy - Kodeks pracy oraz o zmianie niektуrych ustaw.
Krajowy Program Działan na rzecz Kobiet (luty 2003) (drugi etap lata 2003-
2005), Kancelaria Prezesa Rady Ministrów, Pełnomocnik Rządu ds. Równego
Statusu Kobiet i Mężczyzn, Warszawa, February 2003.
Nowakowska U. Government Mechanism for the Advancement of Women. //
Polish Women in the 90’s // The Report by Women’s Rights Centre. Warsaw, 2000.
http://temida.free.ngo.pl/rapcont.htm (20.07.2002).
Regular Report From The Commission on Poland’s Progress Towards Acces
sion. European Commission. 56 p. http://ec.europa.eu/enlargement/archives/pdf/
key_documents/1998/poland_en.pdf (12.03.06).
Rząd o sytuacji kobiet w Polsce. // OŚka – Национальный информационный
женский центр. Сайт http://www.oska.org.pl/articles.php?topic 31 (20.12.05).
Юлия Гусева
ГЕНДЕРНЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ СОВЕТСКОГО ПЕРИОДА:
ФОРМИРОВАНИЕ НОВОГО СТЕРЕОТИПА ФЕМИНИННОСТИ
После Великой Октябрьской социалистической революции в Советской
России началась ломка устоявшихся стереотипных гендерных представлений
(гендерные представления – суждения о соотношении ролей и статусов муж
чин и женщин, обусловленные социально-историческими изменениями, про
исходящими в обществе, а также социальной политикой государства в отно
шении мужчин и женщин). До революции в российском обществе доминиро
вали традиционно-патриархатные гендерные представления, характеризую
221
щиеся более высоким статусом мужчины, жесткой дифференцированностью
ролей мужчин и женщин и их детерминированностью биологическим полом.
В системе традиционно-патриархатных гендерных представлений предпола
гается, что мужчина выполняет традиционные мужские роли (обеспечение
семьи, принятие решений), а женщина – традиционно женские (роль матери
как воспитательницы детей, хранительницы домашнего очага). Как известно,
сразу же после революции началось массовое вовлечение женщин в произ
водство. Необходимость использования женского труда в промышленности
уже в первые годы советской власти привела к актуализации вопроса о зна
чимости совмещения женщиной ролей работницы, матери и домохозяйки. В
связи с этим традиционно-патриархатные гендерные представления активно
разрушались под влиянием пропаганды.
Для советского периода был характерен патерналистский тип гендерной
политики [Хасбулатова 2005], который характеризуется юридическим ра
венством женщин и мужчин во всех сферах жизнедеятельности. В советской
действительности юридическое равенство выражалось преимущественно в
необходимости активного участия женщин в производственной сфере, что
привело к укладу «двух кормильцев». При этом, семейные обязанности про
должали оставаться прерогативой женщины, что выражалось в феномене
«двойной нагрузки» (необходимость одновременного выполнения женщина
ми как профессиональных, так и семейных обязанностей). Рассматриваемый
тип гендерной политики характеризуется высокой степенью регламентации
всех сфер жизни мужчин и женщин со стороны государства и протекциониз
мом по отношению к женщинам, который проявляется в том, что государство
проявляет особенную заботу по отношению к женщинам: помогает совме
щать профессиональную деятельность, домашний труд и материнские обя
занности через обобществление быта, организацию детских садов и яслей.
Патерналистский тип государственной политики характерен для форм обще
ственного устройства, основанных на марксистско-ленинской идеологии, где
государство включает в свою концепцию постоянную заботу о «специфиче
ских» интересах женщин.
Под влиянием патерналистской гендерной политики СССР формировались
новые, типично советские гендерные представления, для которых характерно
следующее соотношение ролей и статусов: статусы мужчин и женщин равны,
роли дифференцированы, детерминированность ролей носит специфический
характер: семейные роли детерминированы биологическим полом, профес
сиональные – не детерминированы. Детерминированность биологическим
полом семейных ролей проявляется в том, что все хозяйственные обязанно
сти и обязанности по воспитанию детей являются прерогативой женщины,
мужчина же практически не вовлечен в эту сферу деятельности. Отсутствие
детерминированности биологическим полом профессиональных ролей прояв
ляется в том, что и мужчины и женщины являются работниками. Таким обра
зом, для типично-советских гендерных представлений характерны «двойная
нагрузка» женщины и слабое вовлечение мужчины в семейную сферу.
В первые годы советской власти обращалось внимание на то, что при
переходе к равноправию, к эгалитарным гендерным представлениям, есть
одна проблема, которая скоро будет решена. А именно, женщины какое-то
время должны будут нести «двойную нагрузку»: трудиться на производстве
и вести домашнее хозяйство [Сосновский 1926]. Мужчины не вовлекались
в домашнее хозяйство в связи с тем, что в дальнейшем эта функция долж
на была быть возложена на государство через прачечные, столовые, дома
быта; «двойная нагрузка» женщины рассматривалась как временное явле
ние, которое исчезнет в ближайшем будущем. Однако постепенно начало
формироваться представление о «двойной нагрузке» женщин как норматив
ном явлении. Уже к периоду оттепели был создан мифический образ «су
перженщины», которая легко выполняет широкий спектр ролей (мать, до
мохозяйка, работница, активистка). В научных и публицистических работах
[Араловец 1954; Бильшай 1959 и др.) обращалось внимание на возрастаю
щую роль женщин в общественном производстве, возможность совмещения
женщинами ролей работницы, матери и домохозяйки. В рамках проблемы
женского вопроса акцент делался на достижениях государства в вовлечении
женщины в производство, на успехи женщин в производственной сфере, но
слабо освещались побочные, негативные стороны двойной занятости жен
щин. Государство предложило женщинам сложный и противоречивый на
бор «образов женственности – общественных образов рабочей, служащей,
директора, члена партии и традиционных … матери, жены, домработницы»
[Юрчак 2002, 249]. Пропаганда двойной нагрузки осуществлялась и через
авторитетных лиц: «впервые в истории Советская власть признала функ
цию материнства важнейшей социальной функцией женщины. Создание
условий для того, чтобы женщина могла сочетать профессиональный труд
и общественно-политическую деятельность с материнством, стало одним из
вопросов государственной политики» [Терешкова-Николаева 1979, 10].
Миф о «супер женщине» активно поддерживался и прессой. Журналистка
Л.Н. Кузнецова, посвятившая себя преимущественно «женской» теме, анали
зирует письма-размышления трех советских женщин о своей жизни, рабо
те: «Ни у одной нет представления о том, что труд и семья – взаимоисклю
чающие ценности» [Кузнецова 1980, 98]. Анализ гендерных представлений,
транслируемых популярными женскими журналами [Гусева 2007], показал,
что для советского периода характерен рост типично-советских гендерных
представлений. Так, в первые десятилетия советской власти (1923-1935 гг.)
223
типично-советские гендерные представления составляют всего 18 % от чис
ла всех гендерных представлений, в тоталитарный период (1937-1955) – 21 %,
в период оттепели и развитого социализма (1957-1983) количество типично-
советских гендерных представлений достигает трети (33 % от числа всех ген
дерных представлений).
В первые годы советской власти женщины-работницы, умело ведущие
домашнее хозяйство, ставились в пример другим.
«Умеет так вести свое домашнее хозяйство, что многочисленная семья
(пятеро детей) никогда не испытывает материальных затруднений. […] Да
ниловским удается жить так благодаря тому, что сама она строго распре
деляет свой бюджет и расходует трудовые гроши по строго выдержанному
плану» [Делегатка. 1929. № 14].
Здесь видна явная пропаганда в голодные послереволюционные годы.
Ведь если есть женщины, умеющие вести хозяйство так, что все члены семьи
сыты, то и читательница по крайней мере должна пробовать. В этот период
в прессе типично-советские гендерные представления не рассматривались
как дискриминационные, наоборот, они позиционировались как достижение
советской власти.
«Стриженая, в мужских штанах и рубахе, она работает в артели колхо
за по обжигу кирпичей; великолепно справляется как объездчик с огромной
отарой овец; она ведет хозяйство, и муж теперь с уважением относится
к ней: она – полноценный работник, полноправный член общества и семьи»
[Крестьянка, 1931, № 7].
То есть бытовало представление о том, что уважения заслуживает лишь
женщина, занятая в сфере оплачиваемого труда. Однако следует отметить,
что в указанный период в прессе акцентировалось внимание на то, что
типично-советские гендерные представления – временное явление, что по
степенно они отомрут.
Постепенно, к тоталитарному периоду, с мужчин снималась ответствен
ность за обеспечение семьи, но на них не накладывались новые обязанно
сти. Такое распределение ролей, начавшееся в первые годы советской власти,
позднее привело к инфантилизации части мужчин, отсутствию у них ответ
ственности не только за семью, но за себя самого. Не считалось, что двойная
нагрузка может быть бременем для женщин, напротив, обозначалось, что для
них не составляет никакого труда выполнять одновременно несколько ролей.
Приведет пример, типичный для прессы тоталитарного периода.
«На вопрос: «Кто в семье главный: папа или мама?» – маленький Игорек
Прошкин ответил бы так: «Оба главные!». У Елены Сергеевны Прошкиной
хозяйство много больше, чем комната, где живет она с мужем и сыном,
чем кухня и прочие бытовые заботы. […] Ее хозяйство – 55 прядильщиц и
224
подсобных рабочих и 26 огромных ватерных машин. Но Елена Сергеевна – в
то же время и прекрасная жена, мать, домашняя хозяйка. Поэтому дома
у Прошкиных всегда так опрятно, уютно, а поммастера, улучив несколько
свободных минуток, садится даже за вязание. […] Завтрак готов. Сейчас
мужчины – Николай Евдокимович и Игорек – умоются. Все втроем они поза
втракают, и начнется трудовой день» [Работница, 1947, № 4].
И Елена Сергеевна, и ее муж одинаково включены в профессиональную
деятельность, однако именно на Елене Сергеевне лежит ответственность за
бытовые дела. Так, именно она встает раньше всех, чтобы приготовить за
втрак для всей семьи. Члены семьи являются помощниками хозяйки дома, но
основная ответственность лежит на женщине: «Кто у нас сегодня помогает
маме по обеденной части?» [Работница. 1951. № 2].
Создание мифа о «супер женщине» актуализировало проблему домаш
него хозяйства, решить которую предполагалось за счет улучшения рабо
ты системы бытового обслуживания населения: «Коммунистический быт
предполагает […] не разделение старых ролей женщины по обслуживанию
семьи поровну с мужем, а ликвидацию этих ролей вообще» [Янкова 1977,
С. 40]. Однако роль женщины-домохозяйки не упразднялась в силу объ
ективных причин, и мужчины все так же оказывались отстраненными от
проблем семьи, их спектр ролей ограничивается профессиональной дея
тельностью. Исследование Янковой показывает, что время, затраченное на
домашний труд женщинами, примерно в два раза превышает время, затра
ченное на домашний труд мужчинами. В исследовании М.В. Панкратовой,
проведенном в 1965-1968 гг., автор отмечает, что почти в половине семей
женщина зарабатывает больше мужчины, но и в тех случаях, когда она за
рабатывает меньше, ее вклад в семейный бюджет весьма существенен, и на
вопрос о том, не лучше ли жене заниматься домашних хозяйством, более
⅔ респондентов ответили отрицательно. Таким образом, автор отмечает,
что «новая роль женщины, ставшей наравне с мужчиной-кормильцем се
мьи, принципиально меняет весь строй семейных отношений» [Панкратова
1970, С. 157].
Можно обозначить еще одну причину выраженности типично-советских
представлений, отражающих нормативность двойной нагрузки в популярной
прессе. В послевоенное время большинство женщин остались вдовами, мно
гие имели мужей-инвалидов. Этим женщинам не оставалась ничего, кроме
как исполнять широкий диапазон «мужских» и «женских» ролей одновре
менно. Естественно, такая нагрузка не была легкой для женщин. Трансля
ция через прессу образов героинь, тяжелая судьба которых сходна с судьбой
читательницы, позволяла женщинам идентифицировать себя с оптимистич
ной героиней. Идентификация позволяла легче пережить трудности, увидеть
225
значимость собственного труда для страны. Пресса становилась средством
психологической помощи для женщин.
Постепенно типично-советские гендерные представления стали обыден
ными представлениями о соотношении статусных позиций и ролей мужчин
и женщин. С. Ашвин [2000] отмечает, что многие советские женщины стре
мились соответствовать идеалу «супер женщины». Таким образом, под влия
нием социально-исторических изменений и не без поддержки популярной
прессы в советский период сложился новый стереотип фемининости.
Библиография:
Араловец Н. Д. Женский труд в промышленности СССР. – М., 1954.
Ашвин С. Влияние советского гендерного порядка на современное пове
дение в сфере занятости // Социологические исследования. – 2000. – N 11. – С.
63-72.
Бильшай В. Л. Решение женского вопроса в СССР. – М., – 1959.
Гусева Ю. Е. Влияние социально-исторических изменений в обществе на
трансформацию гендерных представлений в популярной прессе: Автореф.
дис. ... канд. психол. наук. – СПб., 2007.
Кузнецова Л. Н. Женщина на работе и дома. – М., 1980.
Панкратова М. Влияние образования на изменение семейной роли жен
щины и взаимоотношения поколений // Проблемы быта, брака и семьи. –
Вильнюс, 1970. – С. 153-161.
Сосновский Л. Больные вопросы (женщина, семья и дети). – Л., 1926.
Терешкова-Николаева В. Н. Женщина и социализм // Женщина и социа
лизм. – М., 1979. – С. 10-27.
Хасбулатова О.А. Российская гендерная политика в ХХ столетии: мифы и
реалии. – Иваново, 2005.
Юрчак А. Мужская экономика: «не до глупостей…» // О муже(N)стве:
Сборник статей. Сост. С. Ушакин. – М., 2002. – С. 245-267.
Янкова З.А. Изменение структуры социальных ролей женщины в развитом
социалистическом обществе // Изменение положения женщины и семья. – М.,
1977. – С. 32-42.
226
Оксана Барсукова
ПОЛОВЫЕ И ГЕНДЕРНЫЕ ОСОБЕННОСТИ
САМООЦЕНКИ ЧЕСТОЛЮБИЯ
Наша работа посвящена теоретическому и практическому изучению че
столюбия и выявлению его различных особенностей – половых, гендерных,
возрастных и пр. Теоретический анализ научной литературы – философской,
психологической, педагогической и пр. – показал фрагментарный и случай
ный характер исследования честолюбия. Анализ честолюбия ограничивался
его рассмотрением как проявления других психологических явлений.
Мы предлагаем следующее определение честолюбия: это мотивационное
психическое образование, это стремление человека стать значимой и признан
ной личностью для других людей за реальные достижения [Барсукова, 2004].
Нравственность поступков при этом не имеет значения. Честолюбивым в рав
ной степени является человек, который решил стать самым известным пре
ступником и достиг своей цели, и человек, который стал признанным ученым,
совершив открытие, принесшее пользу человечеству. Что общего в этих двух
случаях? – Есть цель – заслужить признание, совершаются действия, направ
ленные на достижение поставленной цели, результат достигается, и человек
требует заслуженного признания. В чем же различие? – В нравственном со
держании цели и способах ее достижения – стать признанным ученым или же
прославиться как самый изощренный преступник [Барсукова, 2005].
В исследованиях самой различной проблематики авторами на основе тео
ретических рассуждений и практического опыта работы с клиентами отме
чается, что честолюбие свойственно и мужчинам и женщинам, и взрослым и
детям. То есть можно сделать вывод: честолюбие свойственно всем людям и
не зависит от пола и возраста. Различия касаются сферы и масштабов реали
зации честолюбивых стремлений, степени выраженности.
В своем исследовании мы изучали половые и гендерные особенности
самооценки честолюбия молодых людей в возрасте от 23 до 36 лет с раз
ным уровнем образования и разным профессиональным и социальным ста
тусом. Всего в исследовании приняли участие 324 человека (166 женщин
и 158 мужчин). Первоначально мы предполагали, что и мужчины и жен
щины будут считать себя честолюбивыми в равной степени. Относительно
гендерных особенностей мы придерживались традиционной точки зрения
(честолюбие – традиционно мужское качество), что у маскулинного типа,
независимо от пола, самооценка честолюбия будет умеренной или высокой,
а у фемининного – низкой. О специфике честолюбия андрогинного типа
конкретных предположений у нас не было. Сразу уточним, что возрастных
227
(молодость и взрослость) и этнических (в нашем исследовании принимали
участие представители различных этнических групп РФ) различий выяв
лено не было. С целью проверки предположения нами была разработана
методика «Самооценка честолюбия», а также мы использовали методику С.
Бем. Обобщим и проанализируем результаты нашего исследования.
Перед проведением эмпирического исследования нами проводилась бесе
да с участниками, чтобы уточнить у них понимание честолюбия.
Самооценка честолюбия. Большинство мужчин оценивают себя как ско
рее не честолюбивых, чем честолюбивых (96 из 158 человек, или 60,7%), а
большинство женщин оценивают себя как честолюбивых (102 из 166 человек,
или 61,4%). Значимые различия по t-критерию Стьюдента (tкр 1,9 при р 0,05)
в самооценке честолюбия были обнаружены нами в следующих ответах:
считают себя честолюбивыми 102 женщины (61,4%) и 2 мужчины (1,2%); счи
таю себя скорее нечестолюбивыми, чем честолюбивыми, 96 мужчин (60,7%)
и 8 женщин (4,8%); считают себя нечестолюбивыми 30 мужчин (18,9%) и 4
женщины (2,4%).
В данном случае мы можем говорить, что наше предположение не подтвер
дилось. Действительно, до данным исследования нельзя говорить о том, что
мужчины и женщины считают себя честолюбивыми в равной степени. Себя
считают честолюбивыми или скорее честолюбивыми почти все женщины (154
человека, или 92,7%) и только менее трети мужчин (21,5%). Нечестолюбивыми
и скорее нечестолюбивыми себя считает большинство мужчин (126 человек,
или 79,7%) и менее десятой части женщин (12 человек, или 7,2%).
Самооценка выраженности честолюбия. По данному показателю нами так
же были обнаружены существенные различия в ответах мужчин и женщин.
Значимые различия обнаружены в двух ответах: высокую выраженность че
столюбия отмечают у себя 98 женщин (59%) и 20 мужчин (12,6%); свое че
столюбие как низкое оценивают 80 мужчин (50,6%) и 12 женщин (7,2%). И
примерно равное количество – треть мужчин (58 человек, или 36,7%) и треть
женщин (56 человек, или 33,7%) - оценивают свое честолюбие как умеренное.
Итак, мы можем говорить о половых различиях в самооценке честолюбия
и его выраженности – оценки мужчин и женщин противоположны. Большин
ство мужчин оценивают себя как скорее нечестолюбивых и нечестолюбивых,
при этом отмечают у себя низкую и умеренную степень выраженности често
любия. В то время как большинство женщин, наоборот, оценивают себя как
честолюбивых и скорее честолюбивых с высокой и умеренной выраженно
стью честолюбия. Полученные нами данные не соответствуют результатам,
полученным нами в ходе анализа литературы, согласно которым, как было
отмечено выше, честолюбие одинаково присуще и мужчинам и женщинам. В
нашем исследовании честолюбивых женщин больше, чем мужчин.
228
Гендерные особенности. Показатели, полученные по методике С. Бем,
отличаются у мужчин и женщин. Значимые различия были обнаружены по
двум типам: к фемининному типу себя относят 69 мужчин (43,6%) и 30 жен
щин (18%); к маскулинному типу – 44 мужчины (27,8%) и 93 женщины (56%).
Показатели андрогинности фактически одинаковы – 45 мужчин (28,4%) и 43
женщины (25,9%). Таким образом, в нашей выборке у мужчин преобладает
фемининный тип, у женщин – маскулинный.
Проанализируем особенности самооценки честолюбия у мужчин в зависи
мости от гендерного типа. Мужчины фемининного типа оценивают свое често
любие как умеренное (12 человек, или 7,5%) и низкое (57 человек, или 37,2%).
Мужчины андрогинного типа – как высокое (8 человек, или 5%), умеренное (14
человек, или 8,8%) и низкое (23 человека, или 14,5%). Мужчины маскулинного
типа – как высокое (12 человек, или 7,5%) и умеренное (32 человека, или 20,2%).
По результатам видно, что у мужчин фемининного типа отсутствует высокая
выраженность честолюбия, а у мужчин маскулинного типа – низкая, что соот
ветствует традиционным представлениям гендерной психологии.
Обратим внимание на самооценку честолюбия у женщин в зависимости
от типа гендера. Женщины маскулинного типа оценивает свое честолюбие
как высокое (76 человек, или 45,7%) и умеренное (17 человек, или 10,2%),
низкая оценка честолюбия у них отсутствует. Женщины андрогинного типа
оценивают честолюбие как высокое (22 человека, или 13,2%) и умеренное
(12,6%), низкая оценка выраженности честолюбия у них также отсутствует.
Женщины фемининного типа считают свое честолюбие умеренным (18 чело
век, или 10,8) и низким (12 человек, или 7,2), при этом высокая оценка у них
не представлена.
Таким образом, можно констатировать следующие половые и гендерные
особенности самооценки честолюбия у мужчин и женщин:
Так, у маскулинного типа, независимо от пола, честолюбие оценивается
как высокое и умеренное. У фемининного типа, также не зависимо от пола,
отмечается умеренная и низкая выраженность честолюбия. В данном случае
результаты соответствуют данным гендерных исследований.
Оценка выраженности честолюбия у андрогинного типа различается в зави
симости от пола. А именно, у мужчин антрогинного типа представлены все сте
пени выраженности честолюбия, при этом преобладает низкая выраженность
– 23 человека (14,5%), далее – умеренная (14 человек, или 8,8%), и завершает –
высокая (8 человек, или 5%). У женщин андрогинного типа оценка честолюбия
как высокого и умеренного практически одинакова (22 человека, или 13,2% и
21 человек, или 12,6% соответственно). Различия значимы во всех трех оценках
выраженности честолюбия. Согласно концепции андрогинии (С. Беем) и «со
присутствия» (Лоренци-Сиольди), мужчины и женщины способны быть често
229
любивыми в равной степени [Малкина-Пых, 2006]. Однако и эта точка зрения
в нашем исследовании не подтвердилась, согласно которому андрогинный тип
женщин действительно честолюбив (высокая и умеренная оценка), в то время
как у половины мужчин этого типа самооценка честолюбия низкая.
У мужчин преобладает низкая (80 человек, или 50,6%) и умеренная (58 чел.,
или 36,7%) самооценка честолюбия. Высокую оценку выраженности своего
честолюбия дают только 20 мужчин (12,6%).
У женщин маскулинного и андрогинного типов преобладает высокая (98
чел., или 59%) самооценка честолюбия. Треть женщин (все три типа гендера)
оценивают свое честолюбие как умеренное (56 человек, или 33,7%). Низкая
самооценка честолюбия свойственна женщинам только фемининного типа (12
чел., или 7,2%), у этого типа женщин отсутствует высокая самооценка често
любия.
Количество полотипизированных мужчин (маскулинный тип с высокой
оценкой честолюбия) и женщин (фемининный тип с низкой оценкой честолю
бия) в нашем исследовании фактически одинаковое – по 12 чел. (7,6% мужчин
и 7,2% женщин).
Итак, наши предположения подтвердились лишь частично. Можно кон
статировать половые и гендерные различия в самооценке честолюбия и его
выраженности. Подтвердилось предположение о том, что мужчины и жен
щины маскулинного типа действительно оценивают свое честолюбие как
высокое и умеренное. Косвенным свидетельством в пользу результатов, по
лученных в ходе нашего исследования, является современный кризис маску
линности (впрочем, как и кризис фемининности). Изменившиеся социально-
экономические условия в нашем обществе, и, в частности, включение жен
щин в профессионально-производственную сферу при сохранении ими до
минирующей позиции в семье, способствует развитию ряда качеств, в нашем
случае честолюбия, которые традиционно отождествлялись с мужскими
чертами личности и поведения. В целом, можно говорить о том, что в со
временном обществе смещены границы между типично мужским и типично
женским, и мужчины все чаще реализуют женский стиль поведения.
Результаты, полученные нами, требуют дальнейшего осмысления и про
верки на более широкой возрастной выборке, также перспективным, на наш
взгляд, представляется изучение особенности честолюбия жителей мегапо
лисов и приехавших из провинции.
Библиография:
Барсукова О.В. Психосемантический анализ понятия честолюбие // Пси
хология человека: Интегративный подход в психологии: Сб. тр. – СПб., 2004.
Вып.2. С. 5-12
230
Барсукова О.В. Homo ambitious, или Человек честолюбивый // Менталь
ность этнических культур. Материалы международной научной конферен
ции. Санкт-Петербург, 9-10 июня 2005 г. / Балт. гос. техн. ун-т. СПб., 2005.
267 с. С. 114-118.
Барсукова О.В. Содержание понятий честолюбие, амбиции и тщеславие в
отечественных психологических и педагогических словарях // Человек в ме
няющемся мире. Материалы конференции 15-17 сентября 2005 г. Ростов-н-Д.,
2005. – 434 с. С. 4-6.
Ильин Е.П. Дифференциальная психофизиология мужчины и женщины. –
СПб., 2002. – 544 с.
Клецина И.С. Психология гендерных отношений: Теория и практика. –
СПб., 2004. – 408 с.
Малкина-Пых И.Г. Гендерная терапия. – М., 2006. – 928 с.
Анастасия Микляева
ГЕРОНТОСТЕРЕОТИПЫ В МОЛОДЕЖНОЙ СРЕДЕ
В КОНТЕКСТЕ ПРОБЛЕМЫ ЭЙДЖИЗМА
(НА МАТЕРИАЛЕ ИНТЕРНЕТ-ДИСКУССИЙ)
Гуманизация современного российского общества приводит к обостре
нию внимания к различным формам дискриминации одних людей другими.
Одной из таких форм является эйджизм – дискриминация людей по признаку
возраста [Butler 1969]. Наиболее распространенной формой эйджизма являет
ся дискриминация пожилых людей, которая наблюдается во многих сферах
жизни, как на социальном уровне (трудовая, медицинская и др. дискримина
ция), так и на уровне межличностного взаимодействия.
Необходимо отметить, что гуманитарные науки обратились к рассмотре
нию проблем пожилых людей сравнительно недавно – в начале ХХ в., когда
большая часть населения стала достигать старческого возраста. Основная
масса исследований старости приходится на долю западноевропейской и
американской психологии и социологии. Отечественные ученые всерьез об
ратились к этой теме лишь на рубеже XX-XXI вв.
По данным ООН, в настоящее время в России 25% населения – люди стар
ше 50 лет, и их количество постоянно возрастает. На фоне этих социально-
демографических процессов особого внимания заслуживают любые дис
231
криминационные практики по отношению к людям преклонного возраста.
В психологии возрастная дискриминация рассматривается как результат
стереотипно-негативного восприятия той или иной возрастной группы, в на
шем случае, пожилых людей.
«Пожилой человек» - это возрастная роль, обозначающая место человека в
системе возрастной стратификации общества [Кон 2003] . Положение различ
ных возрастных слоев в разных социумах неодинаково, оно зависит от уров
ня социально-экономического развития общества, от особенностей культуры
и определяется владением собственностью и доходом, состоянием здоровья
и уровнем работоспособности, знаниями и опытом [Краснова, Лидерс 2002].
Возрастная стратификация общества подвержена изменениям в связи с эконо
мическими, политическими и иными условиями. Можно предположить, что
для современной России интолерантность к старости является результатом
быстрого обесценивания личного опыта человека вследствие быстрых тем
пов научно-технического прогресса, стереотипным представлением о сниже
нии физических и интеллектуальных возможностей в старости, неблагопри
ятным социально-экономическим положением подавляющего большинства
пожилых людей. В итоге возраст человека, в том числе и «пожилой возраст»,
становится важнейшим социально-психологическим маркером, определяю
щим характер отношения к человеку и взаимодействия с ним.
Стоит оговориться, что термин «эйджизм» применяется для обозначения
дискриминации по признаку возраста любой возрастной группы, а не только
пожилых людей. Например, в поле зрения психологов и социологов в каче
стве объекта возрастной дискриминации попадает молодежь. Однако, как от
мечают исследователи, молодые люди переносят факты возрастной дискри
минации значительно легче, чем пожилые, поскольку, в отличие от пожилых,
имеют реальную возможность с течением времени «поменять» нынешнюю
возрастную группу на более статусную – «взрослые», «люди средних лет».
Напротив, в силу того, что пожилые люди не могут поменять возрастную
группу, они острее воспринимают проявления возрастной дискриминации, и
эйджизм оказывает негативное влияние на их психологическое благополучие
[Garstka, Schmitt 2004].
Для психологии сегодня остается дискуссионным вопрос о природе
эйджизма. В зарубежной психологии это понятие трактуется в терминах
«дискриминация» [Cuddy, Fiske 2004], «стереотипизация» [Traxler 1980],
«предубеждение» [Levy, Banaji 2004]. Учитывая признаваемую сегодня боль
шинством социальных психологов первичность социальных стереотипов по
отношению к предрассудкам и дискриминационному поведению, мы пред
полагаем, что в основе эйджизма лежат возрастные стереотипы, являющиеся
разновидностью социальных стереотипов [Микляева 2008].
232
Согласно определению, предлагаемому «Психологическим словарем»
[2003], стереотип – это относительно устойчивый и упрощенный образ со
циального объекта, складывающийся в условиях дефицита информации, как
результат обобщения личного опыта индивида и нередко предвзятых пред
ставлений, принятых в обществе. Соответственно, возрастные стереотипы
как разновидность социальных стереотипов отражают особенности восприя
тия людьми собственной и других возрастных групп, а также позволяют без
особых затруднений классифицировать окружающих людей на «своих», при
надлежащих к той же социальной группе, и «чужих».
Возрастные стереотипы представляют собой элемент системы возрастно
го символизма культуры и определяются как черты и свойства, приписывае
мые культурой лицам данного возраста и выступающие для них в качестве
подразумеваемой нормы [Кон 2003]. Анализ этого психологического явления
с позиций социального конструкционизма позволяет рассматривать возраст
ные стереотипы как разновидность социальных стереотипов, отражающую
особенности восприятия людьми представителей собственной и других воз
растных групп. При этом необходимо подчеркнуть, что вопрос о соотношении
возрастных стереотипов, представленных в сознании субъекта, и его реаль
ных поведенческих практик, в современной психологии остается открытым.
Для того чтобы приблизиться к решению данного вопроса, исходя из
изложенных выше теоретических соображений, а также высокой степени
практической проблемы возрастной дискриминации людей преклонного воз
раста, предметом нашего исследования стали геронтостереотипы – стерео
типные представления о пожилых людях. В качестве «стереотипизаторов»
рассматривались люди, представляющие другие возрастные группы, прежде
всего, молодежь и взрослые люди. Основываясь на представлениях о том,
что возрастные стереотипы являются определенными системами знаний об
окружающей действительности, представленную системой значений и опе
рационализируемую с помощью реконструкции семантических пространств
[Петренко 2005], мы посчитали правомерным использовать для их иссле
дования психосемантический подход. Учитывая опыт наших предыдущих
исследований, где в ответах испытуемого на вопросы интервьюера или при
заполнении анкет проявился эффект социальной желательности («Старость
нужно уважать!»), мы предприняли попытку проанализировать те продукты
деятельности людей, которые с большей степенью вероятности свободны от
подобной «цензуры», а именно, их мнение по проблемам взаимодействия с
пожилыми людьми, представленное в сети Интернет.
Материал для исследования был получен в популярной сегодня социаль
ной интернет-сети “Vkontakte.ru”, в которой, по данным на январь 2009 г.,
зарегистрировано более 25 млн. пользователей. Этот проект является одним
233
из самых посещаемых русских порталов, причем более 80% пользователей,
по данным статистики, представленной на сайте, составляют молодые люди
и взрослые в возрасте до 40 лет.
Процедура исследования включала в себя несколько этапов. На первом
этапе были отобраны тематические сообщества («группы», созданные поль
зователями для обсуждения волнующих их тем), в материалах которых при
сутствовали интересующие нас проблемы – проблемы взаимодействия с
пожилыми людьми. Для этого в окно поиска вводились ключевые слова и
словосочетания «пожилой человек», «старик», «старуха». Затем группы ран
жировались по численности участников. В итоге было отобрано 30 групп.
На втором этапе группы дифференцировались на сообщества «пропо
жилой» и «антипожилой» направленности. К первым были отнесены те, в
описании которых присутствовала декларация необходимости позитивного
отношения к пожилым людям (внимания, помощи, заботы), ко вторым – со
общества, ратующие за конфронтацию с пожилыми людьми. Принадлеж
ность к группе той или иной направленности рассматривалась как косвенный
признак реализуемых поведенческих практик, поскольку, вступая в группу,
человек осуществляет действие в соответствии со своими убеждениями.
На третьем этапе был проведен контент-анализ содержания названия
группы, ее описания, а также сообщений, представленных в трех наиболее
популярных темах (если они были). В ходе контент-анализа были выявле
ны 2856 семантических единиц, количество которых после расчета удельной
значимости каждой из них в долях от единицы было сокращено до 211 с помо
щью метода оценки устойчивости семантической единицы [Еремеев 1996].
Полученные результаты свидетельствуют о том, что численность групп
«антипожилой» направленности почти в 30 раз превосходит аналогичный
показатель противоположных по направленности групп. Так, на 1 февраля
2009 г. в группах «антипожилой направленности» (с характерными названия
ми «Группа ненавидящих пожилых в общественном транспорте в час пик, а
также бабушек с тележками», «Анти-старухи» и т.д.) насчитывалось 180095
участников. В группах «пропожилой» направленности («Давайте уважать
старость», «Группа для тех, у кого были и есть бабушки») к этому моменту
было зарегистрировано 6255 пользователей портала. Таким образом, моло
дые люди значительно более склонны декларировать негативное отношение
к пожилым людям. Численность групп обеих направленностей также косвен
но указывает на то, что в молодежной среде именно негативное отношение к
пожилым людям является «модным».
Анализ словоупотребления в контексте обозначения молодыми людьми
категории «пожилых людей» показывает, что, хотя в обеих группах наи
большей удельной значимостью обладает нейтральная категория «пожилой
234
человек», в группах «пропожилой» направленности наблюдается более раз
нообразное словоупотребление в интересующем нас контексте (см. таблицу
1). Кроме того, в содержании групп «пропожилой» направленности чаще, чем
в противоположной группе, встречается упоминание семейных ролей пожи
лых людей («бабушка», «дедушка»).
Таблица 1
Семантические единицы,
обозначающие категорию «пожилой человек»
Слова для обозначения
категории «пожилой
человек»
Удельная частота встречаемости
в группах «антипожилой»
направленности
В группах
«пропожилой»
направленности
Бабка
Бабулька
Бабушка
Дедулька
Дедушка
Инвалид
Пожилой человек
Старики
Старый человек
Эти результаты могут говорить о том, что молодые люди, разделяющие
идеи «пропожилой» направленности, относятся к пожилым людям как к бо
лее дифференцированной социальной группе, отмечают и иные социальные
роли пожилых людей («инвалид», «пенсионер»). Кроме того, по всей вероят
ности, они имеют больший опыт внутрисемейного взаимодействия с пожи
лыми людьми, что также способствует когнитивной дифференциации образа
данной социальной группы. Эти предположения подтвердились и при ана
лизе семантических единиц, обозначающих места, в которых молодые люди
взаимодействуют с пожилыми людьми. Если в выборке молодых людей,
входящих в группы «пропожилой» направленности, наибольшей частотой
встречаемости характеризуются «дом» (0,034), а также встречается единица
«деревня» (0,013), то для групп «антипожилой» направленности доминирую
щими оказываются «транспорт» (0,070) и «лавочки у дома» (0,016).
235
Действительно, в связи с констатируемым сегодня распадом многопоко
ленной структуры семьи и переходом к нуклеарной семье многие молодые
люди не имеют возможности постоянно взаимодействовать с представителя
ми старшего поколения, и отсутствие этого опыта, по всей вероятности, при
водит к снижению когнитивной дифференцировки образа пожилого челове
ка, возрастанию эффектов стереотипизации. Поскольку, по мнению иссле
дователей, стереотипы состоят из ассоциаций между признаками личности
и поведения [Perry, Kulik, Bourhis 1996], анализ представлений об особен
ностях личности и поведения пожилых людей позволил выделить несколько
устойчивых семантических единиц, отражающих содержание геронтосте
реотипов, представленных в интернет-среде. Обращает на себя внимание
тот факт, что все устойчивые семантические единицы отражают негативные
стереотипы старости, независимо от направленности групп (см. таблицу 2).
Пожилые люди характеризуются как «нищие», «одинокие», склонные «тол
каться» и «хамить», «впавшие в маразм».
Таблица 2
Семантические единицы, отражающие представления
о личности и поведении пожилых людей
Удельная частота встречаемости
в группах «анти
пожилой» на
правленности
В группах «пропо
жилой» направлен
ности
Типичное по
ведение по
Критикуют мо
лодежь
Толкаются
Продают семеч
ки и поделки
Типичные
черты пожи
Маразм
Неугомонность
Бездельничество
Одиночество
Нищета
Тот факт, что в обеих группах доминируют негативные геронтостереоти
пы, но при этом обе группы характеризуются разной направленностью, сви
детельствует о расхождении между возрастными стереотипами и реальным
236
поведением, что соответствует приведенным в литературе сведениям о том,
что социальные стереотипы не связаны напрямую с социальным поведением
[Aгеев 1983]. Необходимо отметить, что выявленные негативные стереоти
пы, судя по всему, относятся преимущественно к пожилым женщинам, по
скольку количество упоминаний женских ролей в содержании групп в три
раза превышает аналогичный показатель для мужских ролей (0,123 и 0,040
соответственно). Этот вывод подтверждает представленные в зарубежной
литературе сведения о «двойном стандарте» оценивания старения по отно
шению к мужчинам и женщинам: отношение к пожилым женщинам в со
временном обществе менее толерантно, нежели к мужчинам [Kite, Stockdale,
Whitley, Johnson 2005].
Таким образом, по результатам исследования можно сделать следующие
выводы:
в молодежной среде преобладают негативные геронтостереотипы, пре
жде всего в адрес пожилых женщин, и декларация негативного отношения к
пожилым людям является «модной»;
«пропожилая» или «антипожилая» направленность поведения молодежи
в контексте взаимодействия с пожилыми людьми не определяется напрямую
содержанием разделяемых ими геронтостеоретипов;
в формировании той или иной направленности поведения более суще
ственную роль играет опыт личных контактов с пожилыми людьми, в част
ности в рамках внутрисемейного взаимодействия, который позволяет сни
зить уровень стереотипизации восприятия пожилых людей, более дифферен
цированно относиться к представителям данной возрастной группы.
Библиография:
Агеев В. С. Психология межгрупповых отношений. – М.,
1983
Еремеев Б.А. Статистические процедуры при психологическом изучении
текста. – СПб., 1996.
Кон И.С. Ребенок и общество. – М., 2003.
Краснова О.В., Лидерс А.Г. Социальная психология старения. – М., 2002.
Микляева А.В. Теоретические аспекты проблемы профилактики и преодо
ления эйджизма // Социальные риски в современном поликультурном обще
стве. – Тверь, 2008. – с. 131-133.
Петренко В.Ф. Основы психосемантики. – СПб., 2005.
Психологический словарь / Под ред. Зинченко В.П., Мещерякова Б.Г. – М., 2003.
Butler, R. N. Age-ism: Another form of bigotry // The Gerontologist, 1969, 9,
рр. 243-246.
Cuddy A.J.C., Fiske S.T. Doddering but dear: Process, content and function in
stereotyping of older persons // Ageism: stereotyping and prejudice against older
237
persons. Ed. by T.D. Nelson. New York, 2004, pp. 3-27.
Garstka T.A., Schmitt M.T. How young and older adults differ in their respons
es to perceived age discrimination //Psychology and Aging. – 2004. - Vol. 19. - No.
2. – pp. 326–335.
Kite М.Е., Stockdale G. D., Whitley Jr. В.Е., Johnson В.Т. Attitudes toward
younger and older adults: an updated meta-analytic review // Journal of Social Is
sues. - 2005. - Vol. 61. - No. 2. - pp. 241–266.
Levy B. R., Banaji, M. R., Implicit ageism // Ageism: Stereotyping and preju
dice against older persons (Nelson, Todd D. (Ed)). - Cambridge, MA, US: The MIT
Press, 2002 - 372 pp. - pp. 49-75.
Perry E. L., Kulik C. T., Bourhis A.C. Moderating Effects of Personal and Con
textual Factors in Age Discrimination // Journal of Applied Psychology. – 1996. -
Vol. 81. - No. 6. – рр. 628-647.
Traxler A.J. Let's get gerontologised: Developing a sensitivity to ageing. The
multipurpose senior centre concept: A training manual for practitioners working
with the ageing. Illinois, 1980.
238
Резюме - Summaries
Marina Gavrilova
COMPARATIVE ANALYSIS
OF RUSSIAN AND AMERICAN PRESIDENT INAUGURALS
An inaugural is one of the main ideological instruments of political
communication. The inaugural is a functional text, which is written by a group of
political consultants, though personality of a president is shown well. The inaugural
is constructed by value preferences of citizens.
In the inaugurals Russian presidents B. Eltsin, V. Putin, D. Medvedev spoke
about the national unity and the glorious past, emphasized the importance of the
moment and novelty of the situation, insisted on necessity of transformations in the
sociopolitical sphere, declared role and personal tasks (matters) of president.
The analysis demonstrates some common features in American and Russian
inaugurals: 1) a main intention is an uni�cation of the nation, based on ideas;
2) the meaning of the speech accords to people’s expectations; 3) an emphasis
on extraordinarity of the situation, greatness of the moment, signi�cance of the
political event, greatness of the country; 4) a president asserts that his victory at the
election is people’s choice; 5) when describing the post a president stresses topics
of dif�culties, responsibility, duty; 6) a president states principles of ruling the
country; 7) a president speaks about historical traditions; 8) the aim of developing
is to be a strong and rich country; 9) an usage of metaphorical models of a way,
an illness, a family, a personi�cation of a country when interpreting the same
social phenomena; 10) �gures of speech, ex., a repetition of words, a repetition
of conjunctions, a syntactic parallelism, anaphora; the same text composition, the
same morphological indexes, ex., superlative degree of adjective, verb forms with
the meaning of result.
Distinctive features of American inaugurals are economical topics, mention of
Divine favour to America, the appeal to Americans to be active citizens, a high
appraisal of people’s system of government.
239
Mikhail Labashchuk
ASPECTS AND COMPONENTS
OF STEREOTYPE AS LANGUAGE PHENOMENON
The category of stereotype in the article is treated in relation to the mode of
semiotic activity (invariant of the stereotype and variant of the stereotype) and in
relation to the category of sociality (individual stereotype and social stereotype). The
basis of semiotic structures stereotype is the special form of the functional asymmetry
(personal or ethno-cultural), the main aspects of stereotypes — system of language,
concepts and values.
Language system presents the social needs and social conditions of the interpersonal
communication among individuals. Semantic units of language are the individual
values of the subject, which have two multidirectional trends: 1 - to maximize their
stereotyping, socializing, and tradition, and 2 - to maximum of their individualization
and uniqueness. The �rst trend is realized in the individual (in their psycho-physiological
nature) and social and ususal meanings of the ethnic or literary language, while the
second trend is realized in an individual concepts system of a subjects.
System of concepts should be treated as a subject’s ability, which deals with
the individual needs in the sphere of human’s rational capabilities. It is a system of
concepts (rather than the language system or system of values) that can become the
basis of mutual understanding of individual personalities, people and cultures. In the
behavioral relation the crucial role is not that of a ration of emotions and beliefs (that
is, beliefs, known as an outlook or a picture of the world), but the ratio, on the one
hand, of the system of ordinary and rational concepts and, on the other hand, of the
system of values. The latter deals with the values of emotional and spiritual needs and
is based on a system of basic and derived metaphors.
On the grounds that the picture of the world has a contents structure (the
categorization of the world) and the structure of algorithms (behavior models), the
article presents the appropriate tasks of the study of the category of the stereotype
and possible methods for their solution.
Кристоф Полок
НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ ПО ПОВОДУ ФУНКЦИЙ СТЕРЕОТИПОВ
В ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ РЕЧИ
В статье рассматриваются теоретические проблемы возникновения стере
отипов в языке с учетом философских представлений об экологической обу
словленности человеческой деятельности. Исходя из существующих внутрен
них ограничений, присущих человеческой речи и вытекающих из локального
способа формулирования информации, определяемого традицией конкретной
культуры, автор представляет механизмы взаимодействия между основными
240
философско-логическими концепциями и их отображением в языке. Предпо
лагая, что стереотипный образ описания мира должен быть ограничен фор
мальными структурами, существующими в рамках данного языка, автор
анализирует формы использования существующих философско-логических
описаний для целей формулирования информации в области организации ре
чевой коммуникации. Определяются перспективы дальнейших исследований
иерархического способа отображения действительности в структурах языко
вой речи, а также с учетом того, что закодированные в языке различные стере
отипные формы описания реальности являются формами аппроксимативного
понимания базовых конструктов, применяемых для философского описания
объективного мира.
Vasily Senkevich
TRANSLATION COMPETENCE AND CULTURAL-LINGUISTIC
TRANSLATION DIFFICULTIES
The global for the native speakers notion of competence is discussed in
contrast to the concept of knowledge and is connected with perception and the
acts of emotional and rational interpretation of reality in extensional (nominative)
contexts which the interpreter comes across while translating text-generating speech
contrary to discourse translation. The de�nition of translation competence is being
developed, that is the central category of translation theory. The main components
of translation competence (linguistic and cultural) are highlighted. The linguistic
competence includes linguistic knowledge necessary for the speaker for practical
orientation in the empirical situations, the solution of which is accompanied by acts
of derivation, generation of nominative units. These units are involved into empiric
empathy and abstract categorization of reality. The phenomenon of abbreviation
which is widely spread in extensional contexts is interpreted as a pragmatic act of
nominative reduction providing the possibilities of productive usage of language and
maintaining the level of the statement information value. Periphrasis is de�ned as
realization of the interpreting categorization which results into unexpected angles
of reality perception and related to them culturally signi�cant meanings. Reduction
and periphrasis are described in the context of derivation of all kinds producing the
statement expression within the framework of the referential identity. The cultural
competence includes the information about the culture of the native speakers forming
the cultural background of the translated text. The translation of this text is connected
with the notion of translability. The common methods are described, the usage of
which provides the interpreter with an opportunity to overcome the dif�culties
resulting from translation of exotic realities of the source language. Such methods
include transcription, translation and replacement.
241
Аркадий Дудяк
СТЕРЕОТИПЫ И НАЦИОНАЛЬНЫЕ ЦЕННОСТИ
В МЕЖКУЛЬТУРНОМ PЕКЛАМНОМ ДИСКУРСЕ:
СЛАВЯНСКИЕ
КАМПАНИИ
ACTIMEL И DANONE
Статья затрагивает явление стереотипизации в аспекте антропологических
ситуаций, а также виденья мира, содержащихся в аудиовизуальных националь
ных подачах рекламных кампаний одного из продуктов корпорации Danone в
Словакии, Чехии, Польше и России. Качественному анализу были подвергнуты
репрезентативные примеры спотов, доступных в межкультурной среде пользо
вателей веб-сайта You Tube. Обращено внимание на стереотипы и рекламное
убеждение, направленное на инструментальные ценности современной куль
туры. Указано на определенную универсальность аксиосферы в рекламном из
мерении медийной культуры славянских стран. Проанализирована также осо
бенность российских рекламных кампаний, заключающаяся в популяризации
стереотипа мужской агрессии в интерперсональных отношениях.
Grażyna Pietruszewska-Kobiela
READING THE EUROPEAN STEREOTYPE THROUGH THE PRISM
OF A TOTALITARIAN SOCIETY. DUTCH UTOPIA IN THE LIGHT
OF ZBIGNIEW HERBERT’S TEXTS
The object of consideration in Herberts’ poetry is the image of 17th Century
Holland expressing experiences of 20th Century men, who lost faith in existence of
social utopia owing to recognition of totalitarian mechanism.
Herbert depicted his impressions resulting from the encounter with Holland,
its inhabitants and art in essays, which he described as sketches and apocrypha, as
well as numerous drawings. Each traveler coming across a new country confronted
his ideas, knowledge and expectations with the existing stereotypes, he either
con�rmed or modi�ed them. Herbert commenced polemic with popular up to this
day opinions of this country popularized by Goethe, Hegel and Fromentin. The poet
continuously referred to stereotypes, just to contradict them immediately. Thanks
to such conduct his outlook on Holland is ambiguous and with a hint of irony.
It is clearly visible, that �elds considered to be not widely known, marginal,
unimportant were in his focus. He drove so much attention to them to give them
a meaning and reveal, that their underestimation is often a result of manipulation
concealing the truth. He extracted unknown facts and details from history, politics,
culture, biographies of artists and scientists, changed their meaning, raise them to a
superior rank and presented in new light.
The essays cash authors judgment with preconceived ideas, established by
many hundred years old tradition of regarding 17th C Holland as a country of order,
242
prosperity, peace and arts’ �owering. Such a utopian vision took root through Dutch
historiography, tracking back the times of greatest magni�cence to 17th century.
This vision captured also painters of those days.
Herbert approached stereotypes distrustfully, he deconstructed them, revealed
multidimensionality of social phenomena; he revealed Holland’s averse and reverse.
The writer suggested repeatedly the existence of secret life of this country.
Referring to the stereotype, he mentioned following characteristics of a
Dutchman: prosperity, entrepreneurship, diligence, cleanness, good manners, thrift,
modernity, order. Taking into consideration painting: attention to detail, realism,
photographical accuracy, tranquil mood. This stereotypes gained counterweight
thanks to naming others, also considered as Dutch, but concealed by these already
mentioned. As a result of his endeavours, following comparisons have been made:
enterprising. – wasteful and diligent – lazy.
Herbert’s work explains the principles of stereotypes’ functioning, shows a
stereotype simultaneously as a �rm frame limited by the most frequently used
features and as a frame opening enabling introduction of new elements. Therefore
a stereotype encloses both fossilized images and dynamic phenomena, creating a
mosaic structure.
Vyacheslav Kozulin
SPECIFIC PERCEPTION OF RUSSIANS IN POLISH LITERARY
TRADITION OF THE 16TH CENTURY
The problem of the perception of Russians in Polish Renaissance writings is of
a great interest. It lies within a framework of so-called imagology
— the cultural
construction and literary representation of national characters (a de�nition of Joep
Leerssen). There exists a stereotype that the Russians have been only negatively
treated by the Polish writers. But there were really two opposite tendencies
in the perception of the Russians by the Polish writers. On the one hand, many
writers took Russians for the Barbarians and frequently identi�ed them with the
ancient Scythians. Whereas the Poles were usually identi�ed with more civilized
Sarmatians. On the other hand, at that time toleration prevailed in Poland, and
the Poles generally thought well of the Barbarians who adopted the civilization.
The Poles readily accepted these Barbarians and let them (“incorporated”) into
the Polish nation and culture. Lithuanians are the most vivid example. Also many
Old Russians (ancestors of contemporary Bielorussians and Ukrainians) were well
integrated into the Polish-Lithuanian State. Therefore, some Polish politicians
thought of the incorporation of the Muscovites. They even had a chance several
times when Muscovite candidates were nominated for royal elections (in 1506,
1573, 1575, 1587). The Muscovite candidates (Basil III, Ivan IV the Terrible and
243
his son Fyodor) were quite popular among the Polish gentry, especially among the
Orthodox. Thereby, many Polish writers were of a high opinion of Muscovite rulers
and its people and they gave them credit for the consolidation of the Russian State.
The writers hoped that Muscovites could be civilized under the in�uence of the
Polish culture as the Lithuanians were in the past.
Imagology, Cross-cultural Perception, Russian-Polish Relations, Maciej
Miechowita, Piotr Mycielski, Piotr Skarga, Michalon the Lithuanian.
Anna Travkina
THE IMAGE OF RUSSIA AND THE RUSSIANS
IN «OBOZRENIE POLSKOYO» MAGAZINE
Our article is devoted to the history of the stanchiks’ conservative party’s
journal “Polish revue” (Przegląd polski) and the image of Russia and the Russians
on its pages. The journal, which had the cultural and political importance in
Krakow, was printed from 1866 to 1908. This edition abounds in literary critique in
polish, political analysis, letters of the Poles from Siberia, travel notes and etc. All
of these things tell us about the interest of the journal’s editors, authors and readers
in “Russian question” and both the Russians’ attitude to the Poles and the Poles’
attitude to the Russians.
Тадеуш Сухарский
ОБРАЗЫ РУССКИХ В ПОЛЬСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ.
CТЕРEOТИП И ЕГО ПРЕОДОЛЕНИЕ
В статье предпринята попытка исследования процесса формирования сте
реотипа русских в польской литературе. Согласно позиции автора, информа
ция этого типа в литературных источниках настолько разнообразна, что ско
рее можно говорить о стереотипах, нежели о стереотипе русских в польской
культуре.
Автор показывает, как на протяжении веков стереотип русских изменял
ся, при этом оценки менялись часто почти диаметрально. Показывается, как
представлялся образ русских в разные исторические эпохи, при этом автор
сосредоточил внимание прежде всего на современной культуре. Одним из
выводов статьи является положение, согласно которому в польской литера
туре послевоенной эмиграции деактуализируется романтическая дифферен
циация «двух Россий», а антисоветскость означает преодоление польской
русофобии.
244
Ivona Anna Ndiaye
THE STEREOTYPED EFFIGY OF RUSSIA IN POLISH MEDIA
(„GAZETA WYBORCZA”)
Notable part in creation and consolidation of stereotypes belongs to the mass
media. It is because the mass media have an enormous in�uence on formation of
opinion, samples of culture behavior, consumption’s model, etc. Furthermore, in view
of the availability and the extent of press publication as well as press’ believability
which is accepted by recipients, we can �nd it as a source of perception of ambient
reality. Accordingly, dynamic development of media, which is actually observed,
and transformations related to that, in principal way determine the forms as well
as functions of order, also in context connected with consolidation of stereotypes
in media.
The point of this article is representation of this process’ results on chosen
example: ef�gy of Russia in Polish mass media. We should notice that the ef�gy of
Russia in media is formed by many factors. First of all, these are common historical
experiences which to amount extent decided about current stereotypes, the
mentality and the reception of occurrences which happen in bilateral relationship.
By no means we should not omit the role of other aspects which also decide about
the appearance of Russia in Polish media. Among others these are: geographical
nearness, earning migration in the direction Russia-Poland, Moscow’s policy
towards European Union, ambitions of heads of states and their political course.
We had undertaken a consideration about the Russia’s image in Polish press as a
representative example and we appointed a second in the respect of rate of sale daily
newspaper in Poland which is published by Agora S.A. ‘Gazeta Wyborcza’ is said to
be one of the most in�uential and advisory Polish everyday newspaper.
The analysis of the content of ‘Gazeta Wyborcza’, which methodologically we
based on four planes of G. Gerbner’s analysis concerning: existence, priorities,
values and relation of occurrences presented in symbolical world of mass orders,
allows to establish that voices which are heard in Russia in last years about the
hostile attitude of Polish mass media are completely valid.
Natlia Ozerova
SKETCHES TO THE IMAGES OF POLAND IN RUNET
The Russian-Polish relations are widely considered in the Russian Internet.
(Internet sites in Russian languages).The information considered in the article gives
the grounds to assert that the model of Poland in Russian consciousness is de�ned
by the historical reasons, has both positive and negative features. The model is
varies and constant, like relations between Poland and Russia.
245
Alina Naruszewicz-Duchlińska
THE IMAGE OF RUSSIA IN USENET (INTERNET NEWSGROUPS)
Przedmiotem rozważań jest sposób postrzegania Rosji w internetowych
grupach dyskusyjnych (newsgroups), wchodzących w
skład tzw. Usenetu, czyli
forum dyskusji publicznych w postaci ułożonych w strukturę hierarchiczną grup
tematycznych. Jedna z grup jest poświęcona w zupełności tematyce rosyjskiej – alt.
pl.rosja, ale jest ona obecna także w innych forach, najczęściej w soc.culture.polish,
pl.soc.polityka i
pl.misc.militaria, w pozostałych pojawia się epizodycznie. Obraz
Rosji, jaki wyłania się z wypowiedzi internautów jest daleki od stereotypowego
postrzegania tego kraju jako największego wroga Polski, opinie są spolaryzowane.
Rosję postrzega się m.in. jako silne mocarstwo, ale i upadającego giganta, zarówno
potencjalne zagrożenie, jak i wsparcie dla Polski, nieprzewidywalnego dysponenta
środków energetycznych, ale i gwaranta światowej równowagi.
Bara Ndiaye
MEDIA COUNTRYWIDE AFTER THE WAR WITH GEORGIA
(STEREOTYPICAL RUSSIA’S APPERANCE IN WEST MEDIA)
The war between Russia and Georgia, in august 2008, has provoked a world
geopolitical quake, that any tragic events has caused on Caucasus until now.
Meantime this �ve-day war was one of shortest from 6 wars, which have shaken
up this area from 1991.
Those events keep the attention, because of the fact that for the �rst time after
the soviet period, Russia uses force against another country, which belonged to the
former Soviet Union.
According to the media covering of the con�ict, it looks like an aggressive
propaganda campaign and, in many ways, a disinformation war in the Western
mass media against Russia. Russia was presented as the country, that attaked the
little Georgia.
Perhaps, this treatment of Russia by the Western mass media results from a
certain image of russian people and from old re�exes related to cold war times. It
looks like, that The Soviet Union never died in those people’s mind, that were always
against the system, which existed in the Eastern bloc. There are characteristic words
which are current in american press «
The free world
», contrary to Russia. For the
Western world the image of russia never changed. They loved her more, when the
russian president was, on early 90, a man amusing him and accepting economic
medicine from them. When Russia began to strugle for her interests and sphere of
in�uence it became a dangerous bear again.
246
Катарина Молек-Козаковская
СТЕРЕОТИПЫ В МАСС-МЕДИЯХ:
К МЕТОДОЛОГИИ ИССЛЕДОВАНИЯ СТЕРЕОТИПОВ
В ДИСКУРСЕ МАСС-МЕДИЙ
Предметом данной статьи является указание на необходимость междис
циплинарных исследований в дискурсах СМИ. Это диктуется сложностью
механизмов и продукции, репродукции и рецепции. Стереотипы понимают
ся как культивируемые внутри социальных групп (другими словами — куль
турных сообществ) упрощенные формы категоризации действительности,
в первую очередь — осмысление сферу «чужого». Методология исследова
ния стереотипов в дискурсах массовой коммуникации должна опираться на
данные психологической науки, особенно — социальной психологии, на ка
тегории семиотики (например, такие, как денотация и коннотация), а также
должна рассматривать функции стереотипов с точки зрения социальной (не
индивидуальной) репрезентации так называемых опытных данных и ее эво
люции в историческом времени.
Aleksander Kiklewicz
STEREOTYPES IN STRUCTURE
OF THE INTERCULTURAL COMMUNICATION
The author ponders over such an issue as functioning of stereotypes in cross-
cultural communication. Stereotype is de�ned here as a constant and recurring
image of objects, actions, states, qualities, events and processes, within the limits
of a particular social group or in the area of human activity. This de�nition also
encompasses motor and/or cognitive (intellectual) re�exes which are conditioned
on the image mentioned. The author presents the problem of stereotypes in the light
of cultivation theory and the spiral of silence theory, as well as from the perspective
of conceptualisation theory: stereotypes are placed on an indirect and basic level
of conceptualisation which is typical of common human activities. A special part
in the article is occupied by a notion of behaviour egocentrism in cross-cultural
communication. The author distinguishes three types of cross-cultural situations:
under conditions of subjects’ egocentrism, strong subjects’ egocentrism, and
cooperation among subjects.
Nikita Fatiev
TOLERANCE UNDERSTANDING
The key issues of tolerance understanding in contemporary Russia are revized in
this paper. The author shows that tolerance interpretation by our practical psyhologists
is inadequate.Among the main reasons - one cannot identify tolerance with the help
247
of psycological stability , personal adaptivity and so on. The above criteria are not
suitable for social and moral aspects of proper tolerance understanding. Traditional
understanding of tolerance resulted from european liberal ideas, looks ahistoric and
contradictory in our days Russia.
Galina Bardier
THE TOLERANCE IN THE FIELD OF INTERCULTURE
COMMUNICATIONS: THE SOCIAL REPRESENTATIVES, STEREOTYPES,
CROSS-CULTURAL DIFFERENCES
The article introduces to the several author’s psychological investigations of the
main content and structural components of the tolerance (intolerance), which both are
observed as a psychological base of intercultural communications. Different author’s
modi�cations of metaphoric projective drawings were used. The results include a couple
of psychological particularities and mechanisms, showing how social representatives
and stereotypes are working in the intercultural communicative spaces. The conclusions
indicate the perspectives on the �eld of wider and deeper etic- and emic empirical research
of the tolerance in the context of intercultural communications and social interactions.
Nikolay Serov
GREEN COLORS OF RUSSIA
Chromatism (from ancient Greek ‘chroma’ - color, paint, emotions) represents the
interdisciplinary doctrine whose methodology is based on an ontological principle
of relativity of components of a closed system. Color is ontologically ideal predicate
of intellect and culture. The intellect is considered as a system of the following
components: consciousness (soul, rational, formal logic), subconsciousness (spirit,
creativity, imaginative logic) and unconsciousness (a body, genetic logic).
And, in particular, ethnos, the ethnopreferable colors (ethnocolor) shown in
romantic feelings and necessarily presented in folklore traditions can characterizes
the spirituality of culture. The history has kept color canons which were reproduced
by the world culture during the millenniums. These canons correlate with ethnocolors
as display of spirituality of a given ethnos.
Homeostatic expediency of the Russian circle of ethnocolors is observed for all pairs,
except for the pair ‘purple - green’. The purple, according to canons of world culture
characterizes feminine sense of loyalties (So�a, St.Anna, Virgin Maria). The green color
(«YAN», Osiris, Mahomet, Robin Good) modeling of masculine selfconsciousness as
a component of intellect, is absent in the circle of the Russian ethnocolors. Probably,
for this reason the population of Russia is not so pretentious in comparison with other
cultures, and in particular, with Poland in which green is an ethnopreferable color.
248
However chromatism does not give the basis for ethnocentric dogmatism of
human relationship because color markers are not only a meta-language, but also
a convenient semantic model which allows presenting the essence of this or that
mentality on a certain level of generalization. It is possible to assume that each
culture in the process of development canonized those ethnocolors which answered
the systems of spiritual values in the intercultural communication.
Гжегош Ойцевич
ЛЕВ ТРОЦКИЙ И СЕРГЕЙ ЕСЕНИН,
ИЛИ LAUDATIO FUNEBRIS
КАК ИСТОЧНИК КОВАРНОГО СТЕРЕОТИПА
В настоящей статье рассматривается литературный некролог Л. Троцко
го, посвящённый памяти С. Есенина, как основной источник коварного сте
реотипа об обстоятельствах смерти русского поэта. Учитывая современное
состояние знаний на тему трагических событий, какие имели место с 27 на
28 декабря 1925 г. в гостинице «Англетер», мы располагаем сегодня силь
ными аргументами, позволяющими утверждать, что С. Есенин стал жертвой
словесной манипуляции, созданной Л. Троцким в январе 1926 г. Явные следы
этой манипуляции содержит его laudatio funebris, в котором рядом с поверх
ностной характеристикой творчества Есенина даётся оценка его позиции по
отношению к большевистской революции. Троцкий в «Памяти Сергея Есе
нина» неоднократно подчеркивает, что Есенин не был поэтом революции и
совершил самоубийство. Чтобы проверить историческую правду об обстоя
тельствах смерти русского поэта и провести демистификацию выступления
Троцкого, автору пришлось реконструировать декабрьские события для по
лучения аргументов, позволяющих изменить закреплённый в сознании рус
ских стереотип о самоубийстве С. Есенина, и указать на потенциального ре
жиссёра кровавого спектакля, а также его исполнителей.
Galina Boeva
TRANSFORMATIONS OF THE STALKER'S FENOMEN
ON THE POST-SOVIET CULTURAL SPACE
The subject of the article is the Stalker's Fenomen in the post-Soviet Period.
The author of the article makes an attempt to retrace genesis and different period
of Stalker's evolution as sociocultural phenomenon. The dynamics of correlation of
culture, subculture and mass culture is analyzed on the Stalker's example.
249
Elizaveta Kotorova
COGNITIVE MODELS IN RUSSIAN AND GERMAN CULTURES:
THE [RAILWAY TRIP] SCRIPT
This paper details the [RAILWAY TRIP] script. This cognitive phenomenon
contains cultural component, af�liated with culturally based peculiarities of
communicative behavior, and linguistic component, associated with situational and
combinatorial peculiarities of a language. A preliminary analysis allowed singling
out within the cultural component of the scenario the following important slots: a)
the way tickets are sold; b) booking/buying a ticket, its validity; c) types of trains;
d) onboard facilities of a train; e) facilities at a railway station. Comparing Russian
and German cultural conventions showed peculiarities of the above mentioned slots
in both cultures. The peculiarities are re�ected in both the way the script unfolds
and in the choice of lexical means employed for its description.
Magdalena Peklaz
STEREOTYPES VERSUS AFFECTIVENESS IN EDUCATION LEADING TO
INTERCULTURAL COMMUNICATION STEREOTYPE, AFFECTIVENESS,
AFFECTIVE PROCESSES, INTERCULTURAL COMMUNICATION
The following article discusses the relation between cultural stereotyping and
affective processes in education leading to intercultural communication in modern
languages studies. This work is both an attempt to explain this phenomenon
theoretically and to research the previously mentioned relation in the light of
postulates of intercultural education. A part of this work is also an analysis aiming
at determining the factors in�uencing a stereotype category. The article points at
the signi�cance and complexity of a stereotype from the glottodidactic point of
view. It emphasizes that the representation of a stereotype is affectively conditioned
and depends on many factors among which we can �nd both the affective factors
and the factors determining affectively the category of a stereotype in the process of
learning foreign languages. The author also formulates aims and postulates of the
work with a stereotype in education leading to intercultural communication.
Irina Chekkazianova
ACADEMICIAN Н. A. LAVROVSKY –
THE FIGURE OF NATIONAL EDUCATION IN POLAND AND BALTIC
On an example of academician N.A.Lavrovsky, the expert in the �eld of Slavic
studies, the problem of the scientist who has passed in sphere of management by
education on national suburbs of the Russian empire is shown. The stages of the
biography connected with work in Kharkov, Nezhin, Warsaw and Riga are re�ected.
During time when Lavrovsky was the rector at the Warsaw university, it has involved
250
in teaching of scientists known Russian in various areas of knowledge, �rst of all,
in the �eld of Slavic philology. During this period the university endured the period
of scienti�c blossoming. The work period in Baltic where it was necessary to face
problems of reforming of higher educational institutions and student's excitements
was the most dif�cult. Rusi�cation of suburbs which was spent with the assistance
of known scientists was the basic problem.
Valery Skubnevsky
SCIENTISTS OF THE POLISH ORIGIN IN WESTERN SIBERIA
IN THE XIXTH - BEGINNING THE XXTH CENTURY
The fact that the Pole and above all the exiled ones made a great contribution
to the XIX – early XX century development in Siberia has been pointed out more
than once in the historical literature. At the same time this theme appears to be more
studied concerning Eastern Siberia, obviously due to the fact that such well-known
scientists of Polish origin as B. Pilsudsky, Yan Chersky, B. Dybovsky, V. Seroshevsky
and others worked in Eastern Siberia. Having analyzed the materials of regional, that
is of Western Siberia encyclopedias and dictionaries published in recent years the
author of the article has made up a list of cultural and academic �gures of Polish
origin who lived (either permanently or on exile) or visited Western Siberia with
expeditions in XIX – early XX centuries. All in all the materials of 14 encyclopedias
and reference books have been studied. There are 54 persons in the list. Every one of
them made contribution to the development of science and culture of Western Siberia.
The list comprises prominent scientists (Yan Chersky, professors S. Zalessky, P.
Burzhinsky, etc.), painters (M. Vrubel, K. Zelenevsky, etc.), architects (V. Orzheshko,
I. Nosovich, etc.), writers and poets (G. Zelinsky, A. Yanushkevich, etc.), medical men
( F. Orzheshko, V. Pirussky, etc.), prominent of�cials who made for the development
of culture and medicine in the region (Artsimovich, Despot-Zenovich, Kublitsky-
Piottukh, etc.). The article shows the correlation of the exiled, the exiled descendants
and the people who voluntary came to Siberia or were here in service. It is clear that
the given list is not exhaustive, nevertheless it allows to speak about the contribution
of the Pole to various branches of science and culture in Western Siberia, and at the
same time aims investigators at further study of the theme.
251
Lilia Kalmina
SOCIAL CULTURAL DESCRIPTION OF THE CATHOLIC COMMUNITY
OF VERKHNEUDINSK AT THE BEGINNING OF THE XX-TH CENTURY
(ACCORDING TO THE REGISTERS OF BIRTHS OF THE VERKNEUDINSK
POLISH CATHOLIC CATHEDRAL)
This article is the �rst attempt to reconstruct the life of the Catholic community
of the provincial (uyezd) Siberian town at the beginning of the last century
according to the Registers of the Verkhneudinsk Catholic Cathedral, being
introduced to the scienti�c circulation for the �rst time.
Having been based on the above-mentioned source, the author describes
Catholic community developments, some changes in property and social status,
provides demographic description of the local society, reveals some peculiarities
of the domestic way of life.
Members of the Verkhneudinsk community were mainly of the Polish origin.
Records in the Registers of Births let the author came to the conclusion that the
Siberian Polish community was rather heterogeneous, though researches usually
associate it with the political exile. Voluntary colonization was also of not less
importance in forming of the Catholic community, well-educated and skilled
workers who had failed to get job in their Motherland, of�cials with the aim to
make their career and merchants hoping to earn money came there with great
enthusiasm. Their arrival made for quantiative and qualitative development of the
diaspora.
Elena Sedova
NATINAL PRIORITIES OF THE CHILDREN’S RELIGIOUS EDUCATION
OF THE RUSSIAN IMIGRATION OF THE “LEADING WAVE”
In this article are considered the leading areas of focus of the children’s
religious education in the Russian foreign in 1920-1930s, national bases of the
Russian education in the educational institutions in Europe, philosophically-
pedagogical views of the leading thinkers on the process of the national education,
peculiarities of religion introduction into academic activities of gymnasiums,
along with the usage of different forms of orthodoxy inclusion in out-of-school
work with children - the organization of Sunday-Thursday schools under orthodox
churches, of summer camps for Russian children, of lectures and etc.
252
Vera Klueva
«OBSCURANTIST» OR «THE IDEOLOGICAL ENEMY»:
DESIGNING OF STEREOTYPES OF AN IMAGE BELIEVING (1950-1960)
Clause is devoted to designing of stereotypes concerning believing in Russia.
Believing in the USSR could be perceived or as «the ignorant, made a fool people» or
as conscious enemies of the Soviet authority. The religion as a whole was perceived as
the ideological opponent. Struggle against religion was conducted at different levels:
state, household, in area of formation and culture. Scienti�cally-atheistic propagation
was a part of ideological work. For creation of a negative image the �ction and a
cinema were actively used. In regional and central press also there were materials
about religious associations. More often, articles were published after carrying out
of vessels above believers. For creation of a negative image were used emotional
expressions. The kept information testi�es about intolerance the Soviet society to
believers that could be expressed in direct threats of their life and to well-being. The
greatest fear so-called «sectarians» to whom carried all Protestant denominations
and caused a part orthodox (is true-orthodox Christians) and Moslems. The policy
concerning believers was dual. On the one hand, declaration of a freedom of worship
and a principle «religion – private business of everyone». With another – an interdiction
on registration for of some denominations and, as consequence of it, punishment for
carrying out of prayful assemblies. The problems created by a uncooperative altitude
to believers of all faiths, till now are not overcome by a modern society.
Nikolai Soloviev
THE ETHNIC STEREOTYPES IN THE RUSSIAN – POLISH RELATIONS
The Stereotypes plays very important role in the humanitarian relations. The ethnic
stereotypes are very speci�c kind of it. The ethnic stereotype based on the historical
heritage and re�ects the experience of the ethnic relations. The ethnic stereotypes
make the image of the concrete people and have the strong in�uence for the national
relations. The Polish foreign policy in the Eastern Europe and Russian-Polish relations
are developing after strong in�uence of the ethnic stereotypes. The non - stereotypic
and realistic policy is the best way to make the Russian-Polish relations better.
Alena Makarova
GENDER EQUALITY OF POLISH TRANSFORMATION:
NATIONAL OR OTHER VALUES
Transformation in Poland could include accepting gender equality values of modern
western democracy. Nationalist projects of transformation were based on conception
of “returning to Europe”, that must be good chance to make equal opportunities values
part of polish gender policy. In despite of these hopes the issues of gender equality in
253
Poland were brought in from out of society in 90-s, came from the different political
reality, and didn’t correspond with demands of transformation. Gender agenda in
political discourse of 90-s were represented by the dominance of traditional images
with the signi�cant contribution of nationalistic and catholic representations of gender
relation. It was underline in national discourse that catholic religious, christian values
represent national identity of poles. In the middle of 90-s situation have somewhat
changed. Gender equality theme became more frequent, but it is stayed a tool of
election battle for the voices, discount to women organizations, not real accepting
gender equality values of Europe. State politics that direct these changes were
determined by common conditions of the process, by the positions of political parties
of ruling coalitions, by Catholic Church, women’s NGO’s, and by the integration to
European Union, too. Real gender policy of polish state rather then to discourse of
European norms and values responds to problems of transforming economy, but not to
equal opportunities values. These positions determined not egalitarian gender policy,
but approach to gender policies, which we can named egalitarist trend of gender
policy, which were acceptable on different stage of polish transition.
Ylia Guseva
GENDER REPRESENTATIONS OF THE SOVIET PERIOD:
DOING OF NEW FEMININE STEREOTYPE
There was traditional gender representations in Russian society before revolution
(men were the getter, woman worked at home). After revolution settled stereotypes
changed in the USSR. There was paternalist gender policy during the soviet period.
This type of policy helped women to combine roles of the working woman, mother
and the housewife. As a result the image of super-woman who combines all duties
easily has been created at the state level. This image of the woman was cultivated
also by press too. We name such representations typically Soviet. In the Soviet press
typically Soviet gender representations have been widespread.
Oxana Barsukova
SEXUAL AND GENDER FEATURES
OF A SELF-ESTIMATION OF AMBITION
The resume of clause: Given clause is devoted to research of sexual and gender
features of a self-estimation of ambition and its expressiveness at men and women
in the age of 23 - 36 years old. The ambition is understood as aspiration of the
person to be the signi�cant and recognized person for others for real successes and
achievements. We had been received following results. Men and women masculine
type estimate ambition as high and moderated. A person feminine type it is not
254
depend on the person's sex and moderate self-estimation of ambition is marked.
At men the low and moderate self-estimation of ambition, and women - high and
moderated
Anastasia Miklaeva
GERONTOSTEREOTYPES OF YOUTH ENVIRONMENT
IN THE CONTEXT OF AGE DISCRIMINATION
(WITH THE MATERIAL OF INTERNETS - DISCUSSIONS)
In article results of the analysis gerontostereotypes, Internets - discussions
contained in a material are submitted. Gerontostereotypes are considered from
positions of theories of social identity and social constructionism as sources of
age discrimination (ageism). On the basis of the analysis of 2856 semantic units
re�ecting the basic contents of gerontostereotypes, the following is shown: (1) in
the youth environment prevail negative gerontostereotypes, �rst of all in relation
to elderly women; (2) behavior orientation young people in a context of interaction
with elderly will be de�ned not by the contents of age stereotypes, but personal
experience of dialogue with the senior generation.
255
Сведения об авторах
Бардиер Галина Леонидовна
– доктор психологических наук, профессор ка
федры культурологии и общегуманитарных дисциплин, Невский институт
языка и культуры, г. Санкт-Петербург, Россия
Барсукова Оксана Владимировна
– кандидат психологических наук, доцент
кафедры психологии человека, Российский государственный педагогический
университет им. А. И. Герцена, г. Санкт-Петербург, Россия
Боева Галина Николаевна
– кандидат филологических наук, зав. кафедрой
культурологии и общегуманитарных дисциплин, Невский институт языка и
культуры, г. Санкт-Петербург, Россия
Гаврилова Марина Владимировна
– доктор филологических наук, профес
сор кафедры коммуникативных технологий и связей с общественностью, Не
вский институт языка и культуры, г. Санкт-Петербург, Россия
Гусева Юлия Евгеньевна
– кандидат психологических наук, доцент кафедры
психологии человека, Российский государственный педагогический универ
ситет им. А. И. Герцена, г. Санкт-Петербург, Россия
Дудяк Аркадий
– доктор философии, доцент, институт журналистики и
общественных коммуникаций, Варминско-Мазурский университет, г. Оль
штын, Польша
Кальмина Лилия Владимировна
– доктор исторических наук, ведущий на
учный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии Си
бирского отделения РАН, г. Улан-Удэ, Россия
Киклевич Александр Константинович
– доктор филологических наук, про
фессор, Варминско-Мазурский университет, г. Ольштын, Польша
Клюева Вера Павловна
– кандидат исторических наук, заведующий лабора
торией социально-исторических исследований Института проблем освоения
Севера Сибирского отделения РАН
Козулин Вячеслав Николаевич
– кандидат исторических наук, доцент, Ал
тайский государственный университет, г. Барнаул, Россия
256
Которова Елизавета Георгиевна
– доктор филологических наук, профессор,
зав кафедрой прагматики и теории коммуникации Института германистики
Зеленогурского университета (Польша).
Лабащук Михаил
– доктор филологических наук, профессор Лодзинского
универститета, г. Лодзь, Польша
Макарова Алёна Викторовна
– кандидат исторических наук, старший пре
подаватель кафедры истории и культурологии, Ивановский государственный
химико-технологический университет, г. Иваново, Россия
Микляева Анастасия Владимировна
– кандидат психологических наук, до
цент кафедры психологии человека, Российский государственный педагоги
ческий университет им. А. И. Герцена, г. Санкт-Петербург, Россия
Молек-Козаковская Катажина
– доктор, доцент кафедры английской фило
логии Опольского университета, г. Ополье, Польша
Нарушевич-Духлинская Алина
– доктор, Институт польской филологии,
Варминско-Мазурский университет, г. Ольштын, Польша
Ндьяй Бара
– доктор, Институт истории и международных отношений,
Варминско-Мазурский университет, г. Ольштын, Польша
Ндьяй Ивона Анна
– доктор, Институт неофилологии, Варминско-Мазурский
университет, г. Ольштын, Польша
Озерова Наталия Ивановна
– кандидат филологических наук, доцент, про
ректор по научной работе, Невский институт языка и культуры, г. Санкт-
Петербург, Россия
Ойцевич Гжегош
– доктор, профессор, Варминско-Мазурский университет,
г. Ольштын, Польша
Пекляж Магдалена
– доктор, Институт неофилологии, Варминско-
Мазурский университет, г. Ольштын, Польша
Петрушевска-Кобела Гражина
– доктор наук, Академия им. Яна Длугоша,
г. Ченстохове, Польша
257
Полок Кристоф
– доктор, Технико-гуманитарная академия, г. Бельско-Бяла,
Польша
Седова Елена Евгеньевна
– кандидат педагогических наук, доцент кафедры
теории, истории музыки и музыкального исполнительства Воронежского го
сударственного педагогического университета.
Сенкевич Василий Иванович
– доктор филологических наук, профессор,
член-корр. БелАО, зав. кафедрой русской филологии Института неофилоло
гии Академии Подляской в Седльцах, г. Седлец, Польша.
Серов Николай Викторович
– доктор культурологии, профессор кафедры
философии и культурологии Санкт-Петербургского государственного ин
ститута психологии и социальной работы, г. Санкт-Петербург, Россия
Скубневский Валерий Анатольевич
– доктор исторических наук, профессор,
зав.кафедрой отечественной истории, Алтайский государственный универ
ситет, г. Барнаул, Россия
Соловьев Николай Иванович
– старший преподаватель кафедры культуро
логии и общегуманитарных дисциплин, международный тренер по дебатам
(IDEA), Невский институт языка и культуры, г. Санкт-Петербург, Россия
Сухарский Тадеуш
– доктор, Институт полонистики, Поморская академия,
г. Слупск, Польша
Травкина Анна Андреевна
– аспирант, Государственная академия славян
ской культуры, г. Москва, Россия
Фатиев Никита Игоревич
– доктор философских наук, профессор кафедры
культурологии и общегуманитарных дисциплин, Невский институт языка и
культуры, г. Санкт-Петербург, Россия
Черказьянова Ирина Васильевна
– кандидат исторических наук, старший
научный сотрудник, Санкт-Петербургский филиал Института истории есте
ствознания и техники им. С.И. Вавилова РАН, г. Санкт-Петербург, Россия
258
СОДЕРЖАНИЕ
ЯЗЫК И ОБЩЕСТВО:
СТАРЫЕ И НОВЫЕ СТЕРЕОТИПЫ
Гаврилова Марина
СОПОСТАВИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ИНАУГУРАЦИОННЫХ
ВЫСТУПЛЕНИЙ РОССИЙСКИХ И АМЕРИКАНСКИХ ПРЕЗИДЕНТОВ
Лабащук Михаил
АСПЕКТЫ И КОМПОНЕНТЫ СТЕРЕОТИПА КАК ЯЗЫКОВОГО ЯВЛЕНИЯ
Polok Krzysztof
SOME REMARKS ON THE FUNCTION OF STEREOTYPES IN LANGUAGE
Сенкевич Василий
ПЕРЕВОДЧЕСКАЯ КОМПЕТЕНЦИЯ И
ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЕ ТРУДНОСТИ ПЕРЕВОДА
25
Dudziak Arkadiusz
STEREOTYPES AND NATIONAL VALUES IN AN INTERCULTURAL
ADVERTISING DISCOURSE. A CASE STUDY: SLAVONIC CAMPAIGNS
OF DANONE’S ACTIMEL BRAND
Pietruszewska-Kobiela Grażyna
CZYTANIE EUROPEJSKIEGO STEREOTYPU SPOŁECZNEGO
PRZEZ PRYZMAT DOŚWIADCZEŃ SPOŁECZEŃSTWA
TOTALITARNEGO. HOLENDERSKA UTOPIA W ŚWIETLE
TEKSTÓW Z. HERBERTA
43
259
ЛИТЕРАТУРА И ПЕЧАТЬ
КАК НОСИТЕЛИ СТЕРЕОТИПОВ
В ПРОШЛОМ И НАСТОЯЩЕМ
Козулин Вячеслав
О СПЕЦИФИКЕ ВОСПРИЯТИЯ РУССКИХ
В ПОЛЬСКОЙ ЛИТЕРАТУРНОЙ ТРАДИЦИИ XVI
В.
49
Травкина Анна
ОБРАЗ РОССИИ И РУССКИХ В ЖУРНАЛЕ «ОБОЗРЕНИЕ ПОЛЬСКОЕ»
53
Sucharski Tadeusz
OBRAZY ROSJAN W LITERATURZE POLSKIEJ.
STEREOTYPY I ICH PRZEZWYCIĘŻANIE
59
Ндьяй Ивона Анна
СТЕРЕОТИПЫ ОБРАЗА РОССИИ В ПОЛЬСКИХ СРЕДСТВАХ МАССОВОЙ
ИНФОРМАЦИИ («ГАЗЕТА ВЫБОРЧА» – «GAZETA WYBORCZA»)
77
Озерова Наталия
ШТРИХИ К ОБРАЗУ ПОЛЬШИ В РУНЕТ
82
Naruszewicz-Duchlińska Alina
THE IMAGE OF RUSSIA IN USENET (INTERNET NEWSGROUPS)
86
Ndiaye Bara
KRAJOBRAZ MEDIALNY PO WOJNIE Z GRUZJĄ…
(STEREOTYPOWY WIZERUNEK ROSJI W MEDIACH ZACHODNICH)
90
Molek-Kozakowska Katarzyna
STEREOTYPES IN THE MASS MEDIA: TOWARDS A METHODOLOGY
OF STEREOTYPE RESEARCHIN MEDIA DISCOURSE
95
КУЛЬТУРНЫЕ СТЕРЕОТИПЫ
В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ
Киклевич Александр
СТЕРЕОТИПЫ В СТРУКТУРЕ МЕЖКУЛЬТУРНОЙ КОММУНИКАЦИИ
100
Фатиев Никита
ПОНИМАНИЕ ТОЛЕРАНТНОСТИ
117
Бардиер Галина
ТОЛЕРАНТНОСТЬ В МЕЖКУЛЬТУРНОЙ КОММУНИКАЦИИ:
СОЦИАЛЬНЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ, СТЕРЕОТИПЫ,
КРОСС-КУЛЬТУРНЫЕ РАЗЛИЧИЯ
123
260
Серов Николай
ЗЕЛЕНЫЕ ЦВЕТА РОССИИ
132
Ojcewicz Grzegorz
LEW TROCKI O SERGIUSZU JESIENINIE, CZYLI LAUDATIO
FUNEBRIS JAKO ŹRÓDŁO PERFIDNEGO STEREOTYPU
140
Боева Галина
ТРАНСФОРМАЦИИ ФЕНОМЕНА СТАЛКЕРСТВА
В ПОСТСОВЕТСКОМ КУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ
149
Которова Елизавета
КОГНИТИВНЫЕ МОДЕЛИ В РУССКОЙ И НЕМЕЦКОЙ КУЛЬТУРАХ
(СКРИПТ [ПОЕЗДКА НА ПОЕЗДЕ])
157
Пекляж Магдалена
СТЕРЕОТИПЫ И АФФЕКТИВНОСТЬ В CИСТЕМЕ ПОДГОТОВКИ
К МЕЖКУЛЬТУРНОЙ КОММУНИКАЦИИ НА ФИЛОЛОГИЧЕСКОМ
ФАКУЛЬТЕТЕ
163
ЭТНИЧЕСКИЕ И СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ СТЕРЕОТИПЫ:
ВЧЕРА И СЕГОДНЯ
Черказьянова Ирина
АКАДЕМИК Н.
А. ЛАВРОВСКИЙ – ДЕЯТЕЛЬ
НАРОДНОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ В ПОЛЬШЕ И ПРИБАЛТИКЕ
174
Скубневский Валерий
ДЕЯТЕЛИ НАУКИ И КУЛЬТУРЫ ПОЛЬСКОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ
В ЗАПАДНОЙ СИБИРИ XIX – НАЧАЛА XX ВВ.
180
Кальмина Лилия
СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА
КАТОЛИЧЕСКОЙ ОБЩИНЫ ВЕРХНЕУДИНСКА В НАЧАЛЕ ХХ ВЕКА
(ПО МЕТРИЧЕСКИМ КНИГАМ ВЕРХНЕУДИНСКОГО ПОЛЬСКОГО
КАТОЛИЧЕСКОГО КОСТЕЛА)
185
Седова Елена
НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПРИОРИТЕТЫ В РЕЛИГИОЗНОМ ВОСПИТАНИИ
ДЕТЕЙ РУССКОЙ ЭМИГРАЦИИ «ПЕРВОЙ ВОЛНЫ»
192
Клюева Вера
«МРАКОБЕС» ИЛИ «ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ ВРАГ»:
КОНСТРУИРОВАНИЕ СТЕРЕОТИПОВ ОБРАЗА ВЕРУЮЩЕГО
(1950-1960-Е ГГ.)
197
Соловьев Николай
ЭТНИЧЕСКИЕ СТЕРЕОТИПЫ И ИХ ВЛИЯНИЕ
НА СОВРЕМЕННЫЕ РОССИЙСКО-ПОЛЬСКИЕ ОТНОШЕНИЯ
207
261
ГЕНДЕРНЫЕ СТЕРЕОТИПЫ ХХ – XXI ВВ.
Макарова Алёна
ГЕНДЕРНОЕ РАВЕНСТВО В ПОЛЬСКОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ:
СВОИ И ЧУЖИЕ ЦЕННОСТИ
213
Гусева Юлия
ГЕНДЕРНЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ СОВЕТСКОГО ПЕРИОДА:
ФОРМИРОВАНИЕ НОВОГО СТЕРЕОТИПА ФЕМИНИННОСТИ
220
Барсукова Оксана
ПОЛОВЫЕ И ГЕНДЕРНЫЕ ОСОБЕННОСТИ
САМООЦЕНКИ ЧЕСТОЛЮБИЯ
26
Микляева Анастасия
ГЕРОНТОСТЕРЕОТИПЫ В МОЛОДЕЖНОЙ СРЕДЕ В КОНТЕКСТЕ
ПРОБЛЕМЫ ЭЙДЖИЗМА (НА МАТЕРИАЛЕ ИНТЕРНЕТ-ДИСКУССИЙ)
230
Резюме - Summaries
Сведения об авторах
254
Научное издание
СТЕРЕОТИПЫ
И НАЦИОНАЛЬНЫЕ СИСТЕМЫ ЦЕННОСТЕЙ
В МЕЖКУЛЬТУРНОЙ КОММУНИКАЦИИ
Выпуск 1
Сборник научных статей
Компьютерный дизайн и
компьютерная верстка В.Н. Шайдурова
Материалы сборника печатаются
с сохранением авторской редакции
197110, Санкт-Петербург
ул. Большая Разночинная, д. 27
тел./факс (812) 230-38-08
Невский институт языка и культуры
Подписано в печать 01.04.2009 г.
Формат 60х90 1/16. Гарнитура «Таймс». Печать офсетная.
Объем усл.-печ. л. 15,7. Заказ № ____
Тираж 100 экз.
Отпечатано в типографии «Скифия-Принт»
г. Санкт-Петербург, ул. Большая Зеленина, д. 2/42

Приложенные файлы

  • pdf 1287262
    Размер файла: 2 MB Загрузок: 0

Добавить комментарий